Но в нашей повседневной жизни мы не так воображаем ее себе. Видя несчастье, преступления, неправедно нажитый достаток, кончающийся разорением, жалкий разврат, наказанную злобу, несправедливые нападки, зло, торжествующее на мгновение и вскоре побежденное, мы беспрестанно смешиваем физическое действие с моральной причиной; и, хотя мы и не верим в существование Судии, но все почти живем, опираясь более или менее на неведомую, неопределенную веру в правосудие вещественное. Если даже мы изведали разумом и хладнокровным наблюдением, что подобного правосудия не существует, то достаточно события, близко нас затронувшего, достаточно порою двух-трех чувствительных совпадений, чтоб сокрушить это убеждение в нашем сердце, если не в нашем разуме. Несмотря на разум и опытность, всякий пустяк пробуждает в нас прадеда, который был глубоко убежден, что звезды сияли на своем от века определенном месте лишь для того, чтоб предсказать или одобрить рану, нанесенную им врагу на ноле битвы, слово, произнесенное им в совете старшин, или счастливую интригу, завязанную в стенах гинекея.
Мы также обоготворяем свои чувства сообразно с нашим интересом, но так как боги не имеют больше имен, то мы обоготворяем их менее точно и менее искренно: в этом вся разница. Когда греки, бессильные под стенами Трои, нуждались в помощи и разительном знамении, они отняли у Филоктета лук и стрелы Геракла, покинув его потом обнаженным, больным и безоружным на пустынном острове; таково таинственное правосудие, стоящее выше человеческого, таково веление богов. Мы же требуем несправедливости, если только она нам кажется полезной, во имя будущих поколений, во имя человечества и отчизны. С другой стороны, если нас постигает великое несчастье, то нам кажется, что нет больше ни справедливости, ни божества; если же такое несчастье постигает нашего врага, то мир вновь наполняется в минуту невидимыми судьями; а если на нас сваливается неожиданное и не соответствующее нашим заслугам счастие, то мы без труда, воображаем, что в нас таятся скрытые и неведомые даже нам самим добродетели, и мы счастливее этим открытием, чем самим счастием, которое они нам привлекли.
«Все оплачивается», говорим мы. Да, в глубине нашего сердца и в области человечества все оплачивается по справедливости личным счастьем или несчастьем. Вне нашей жизни, в окружающем нас мире равно воздается за все, но счастье и несчастье исходят там из другого источника. Они распределяются иначе, по другим поводам, сообразуясь с иными законами. Там господствует не правосудие совести, а логика природы, не ведающая нашей морали. Мы склонны принимать в расчет лишь намерения; внешняя же сила принимает в соображение одни факты. Мы стараемся уверить себя, что обе силы действуют согласно. Но, в действительности, если наш разум и бросает порою взор в сторону внешней силы, то эта последняя игнорирует наш разум так же основательно, как человек, взвешивающий каменный уголь в северной Европе, игнорирует существование другого человека, взвешивающего алмазы в южной Африке. Мы постоянно смешиваем наше чувство справедливости с этой логикой, не признающей морали; в этом-то и кроется источник большинства наших заблуждений.
Впрочем, мы были бы неправы, жалуясь на равнодушие вселенной и заявляя, что оно чудовищно и непонятно. Мы не в праве изумляться несправедливости, в которой сами принимаем весьма деятельное участие. Совершенно верно, что нет и следа правосудия в несчастьях, болезнях или большинстве внешних житейских случайностей, которые слепо поражают доброго и злого, предателя и героя, сестру милосердия и отравительницу. Но мы охотно включаем в рубрику «Несправедливость вселенной» большое число исключительно человеческих несправедливостей, гораздо более обычных и губительных, чем ураган, болезнь или пожар.
Прежде, чем жаловаться на равнодушие природы и разыскивать в ней несуществующую справедливость, было бы разумно обличить в нашей человеческой области несомненно существующую несправедливость; когда же она исчезнет, то доля, отведенная случайной несправедливости, вероятно, сократится на две трети. Она уменьшится, во всяком случае, больше, чем если б мы могли сделать бурю рассудительной, вулкан догадливым, лавину разумной, холод и жар осторожными, болезнь совестливой, а море понятным и отзывчивым относительно наших добродетелей и тайных намерений.
Между тем мы любим правосудие. Мы живем, правда, в лоне великой несправедливости, но, надо добавить, что мы недавно приобрели в этом уверенность и еще изыскиваем средство уничтожить ее. Она существовала так давно, идея Божества, судьбы и таинственных велений природы смешивалась с нею так близко, она была так тесно связана с большинством несправедливых сил вселенной, что только очень недавно стали мы пробовать объединить находящиеся в ней чисто человеческие силы. Если нам удастся объединить их и окончательно разлучить с теми, на которые мы не имеем никакого влияния, то это будет для правосудия важнее, чем все найденное человечеством доселе в поисках правосудия.