Но, применяясь к существованию, мы естественно пришли к тому, что пропитали своею моралью все принципы причинности, которые встречали чаще других, так что создали весьма удовлетворительный призрак наличного правосудия, награждающего или карающего большинство наших действий, смотря по тому, приближаются они или удаляются от известных законов, необходимых для поддержания бытия. Очевидно, что если я засеваю свое поле, то имею во сто раз более шансов собрать жатву будущим летом, чем мой сосед, который не засевал своего, предпочитая жить в лености и расточительно. Таким образом, труд награждается самодовольной уверенностью, и мы сделали из труда действие, моральное по преимуществу, и величайшую обязанность, так как он необходим для поддержки нашего существования. Можно бы привести до бесконечности особенных примеров. Если я хорошо воспитываю своих детей, если я добр и справедлив к окружающим, если я честен, деятелен, чистосердечны, осторожен и разумен во всех обстоятельствах, то я буду иметь более шансов на сыновнюю преданность, любовь, уважение и счастье, чем тот, кто был бы мне полною противоположностью. Тем не менее, не будем упускать из виду, что мой сосед не собрал бы больше со своего поля и тогда, если б, заботливый и воздержанный по обыкновению, не засеял бы своей пашни в должное время по уважительной и даже достойной нашего удивления причине, – например, потому, что захворал у изголовья больной жены или соседа. То же произошло бы и во всех приведенных мною примерах, mutatis mutandis. Но случаи, когда уважительный и даже благородный повод препятствует, совершенно долга, – исключительны, и, вообще, между причиною и следствием, между необходимым требованием закона и результатом повинующейся ему силы есть, благодаря гибкости нашей натуры, достаточная связь, чтобы поддержать в нас идею вещественного правосудия.
Благотворна ли эта мысль, дремлющая в глубине души даже у людей, наименее наклонных к мистицизму и наименее легковерных? Не напоминает ли в данном случае наша мораль насекомое, сидящее на падающем утесе и воображающее в момент падения, что утес перемещается лишь для того, чтобы служить ему опорой? Существуют ли на свете заблуждение или ложь, которые бы надо было поощрять? Может быть и есть между ними такие, что кажутся благодетельными на миг; но минует благодетельная сила, и станешь вновь лицом к лицу с правдой, которой придется все-таки принести давно откладывавшуюся жертву. Необходимо ли было дожидаться, чтобы иллюзия и ложь, которые, казалось, благотворно действовали на нас, начали причинять нам зло, или замедлили неизбежное слияние между хорошо прочувствованной действительностью и способом ее воспроизводить, ею пользоваться, или ее воспринимать?
Что выиграли люди, не отказавшись от них тотчас же? Немножко обманчивого покоя, несколько порою роковых утешений, несколько праздных надежд. Зато потеряли много дней; человечество же, желающее, наконец, познать истину и видящее в этом познании цель жизни, заменяющую все прочие, не имеет времени для потери. Доказано также, что ничто не заставляет человечество терять более времени, чем искорененная иллюзия, обладающая необыкновенною живучестью и способностью видоизменяться.
Но что за дело, скажут мне, почему человек делает ту или другую вещь, кажущуюся ему справедливой: потому ли, что убежден в присутствии всевидящего Бога, или верит в существование известного мирового правосудия, или же, наконец, просто потому, что эта вещь кажется справедливой его сознанию и совести? Наоборот, это важнее всего. Есть три рода людей: первые, верящие во всевидящего Бога, сделают не одну несправедливую вещь, так как не существовало еще божества, чьим велением не совершались бы многие несправедливости; вторые не всегда будут действовать подобно третьими, а третьи и будут поистине людьми, которых нужно изучать моралисту, потому что только они переживут других. Моралисту интереснее попытаться угадать, как будет человек жить, окруженный естественными своим элементом, т. е. истиной, чем изучать, как он себя чувствует среди заблуждений.
Я думаю, что тем, кто не верит в существование Всевышнего Судии, бесполезно покажется рассматривать так серьезно недопустимую идею вещественного правосудия. Действительно, изображенная так, сходная с тем, что она есть на самом деле и, так сказать, прижатая к стене, она становится недопустимой.