Нужно ли приписать его предусмотрительности начальников? Но обычай этот встречается даже там, где, если можно так выразиться, нет никакой власти. Создали ли его старцы, мыслители, мудрецы этих первобытных обществ? Это также маловероятно. Здесь присутствует мысль одновременно более высокая и более низкая, чем это возможно для единичного гения, пророка варварского периода. Мудрец, пророк, гений, особенно неотшлифованный гений, скорее склонен преувеличивать великодушные и героические наклонности племени и эпохи, к которой он принадлежит. Это боязливое и почти скрытое колебание перед естественною и священной местью, этот довольно-таки гнусный торг дружбою, верностью и любовью должны бы ему показаться отвратительными. И, с другой стороны, вероятно ли, чтобы этот гений мог подняться достаточно высоко, чтоб разглядеть за немедленными, благороднейшими и бесспорнейшими обязанностями человека те высшие интересы племени и расы, ту таинственную силу жизни, которую даже мудрейшие из нынешних мудрецов не замечают обыкновенно и осиливают лишь после тяжелой и серьезной победы над своим одиноким разумом и сердцем?
Нет, не человеческая мысль нашла этот исход. То была бессознательность массы, принужденной защищаться против слишком личных, чисто человеческих мыслей, которые не могли примениться к неизбежным жизненным требованиям на земле. Род человеческий чрезвычайно послушен и вынослив. Он несет так долго и так далеко, как только может, бремя, возлагаемое на него разумом, стремлением к лучшему, воображением, страстями, пороками, добродетелями и чувствами, свойственными человеку; но в тот момент, когда бремя становится действительно подавляющим и роковым, он освобождается от него равнодушно. Ему нет дела до средств; он хватается за ближайшее и простейшее, будучи уверен, как кажется, что его идея самая справедливая и лучшая. А у него одна лишь идея: жить, и она-то перевешивает, в сущности, все геройские стремления и удивительные мечты, заключавшиеся, быть может, в покинутом бремени.
Сознаемся, что в истории человеческого разума не всегда возвышаются над другими справедливейшие и величайшие мысли. Мысли человека имеют некоторое сходство с фонтанами, которые бьют высоко потому только, что были в заключении, и вырываются через очень узенькое отверстие. При этом может показаться, что вода, устремляющаяся к небу, презирает большое недвижное и безграничное озеро, простирающееся под нею. Между тем, кто что ни говори, право на стороне большого озера. Оно выполняет покойно, среди своей кажущейся неподвижности и своего пассивного молчания, великое и нормальное отправление самой важной стихии нашего земного шара; фонтан же лишь любопытная случайность, возвращающаяся скоро к общему делу. Для нас род человеческий – большое озеро, всегда имеющее на своей стороне право, даже с точки зрения высокоразвитого человека, которого он подчас оскорбляет. Ему принадлежит самая обширная идея, – та, что заключает в себе все другие и охватывает безграничное время и пространство. А разве мы не видим день ото дня лучше, что самая обширная идея, в какой бы области это ни было, есть в конце концов самая разумная, самая мудрая, самая справедливая, а также и самая прекрасная?
Случается иной раз задать себе вопрос, не лучше ли было бы, если б выдающиеся люди или великие мудрецы управляли судьбами человечества вместо инстинкта человеческой породы, всегда медлительного, а часто и жестокого.
Не думаю, чтоб на вопрос этот можно было ответить так же, как прежде. Конечно, было очень опасно доверить судьбу рода человеческого Платону, Аристотелю, Марку Аврелию, Шекспиру или Монтескье. В худшие моменты французской революции судьба народа находилась, в сущности, в руках довольно выдающихся философов.
Но верно и то, что теперь привычки мыслителя решительно изменились. Он более не глубокомысленный политик, утопист или исключительно созерцатель. В политике, как и в литературе, в философии и других науках, он все более и более наблюдатель и все менее и менее изобретатель. Он следует по течению, смотрит, изучает, старается организовать то, что есть, гораздо более, чем предваряет и пытается создать то, чего нет и никогда не будет. Потому-то имеет он, быть может, право говорить более повелительным тоном, и опасность его непосредственного вмешательства не так уже велика. Правда, ему не дозволят вмешиваться больше прежнего, даже меньше, вероятно, ибо, будучи осторожнее и менее ослеплен своею ограниченною уверенностью, он будет менее смел и менее исключителен. Между тем возможно, что его влияние, находясь в согласии с духом человеческого рода, который он лишь наблюдает, – усилится мало-помалу, так что и здесь, в конце концов, род будет прав и произнесет решающее слово; если он руководит тем, кто его наблюдает, и следует за тем, кого руководит, то он следует лишь собственной неопределенной и бессознательной воле, которую тот осветил и выразил.