Если бы задача наша состояла лишь в том, чтобы изобразить неведомое в наиболее грандиозном, трагическом, внушительном, подавляющем виде, нам незачем было бы ограничивать себя. Известно, что со многих точек зрения молчание и молитва, вера и страх перед лицом тайны являются самыми красивыми и религиозными побуждениями. С первого взгляда полнейшая беспомощность, серьезный, но сдержанный страх перед громадной, непреоборимой, непостижимой, но преисполненной внимания, человечно сверхчеловечной, в высокой степени разумной и, быть может, отеческой силой, кажутся более достойными, священными, чем терпеливое, тщательное и покойное исследование. Но в состоянии ли мы, в праве ли мы еще выбирать? Дело идет уже не о красоте или величии нашего отношения. Пред лицом тайны, как и пред лицом чего бы то ни было и еще гораздо более, чем где-либо, дело идет не о красоте и величии, но об истине и искренности. Долг наш не в том уже, чтобы стараться сообразовать факты с тем, что мы инстинктивно предпочитаем, с нашим идеалом, но в том, чтобы дать пищу стремлениям широким и беспристрастным, которые всегда в силу этого готовы согласоваться со всеми неоспоримыми фактами. Все прекрасное в коленопреклонении и падании ниц вложено в них прошлым или, вернее, тем, что в прошлом было истиною. Что касается нас, то возможно, что у нас нет иной веры, но мы не можем проникнуться уже той истиной. Если мы не знаем неведомого, если не имеем понятия о том, каково оно, мы, по крайней мере отчасти, узнаем, каким оно быть не должно; став перед неведомым в положение наших отцов, мы заняли бы это положение перед тем, чем оно, как мы знаем, не может быть для нас. Ибо, если и не установлено положительно, что неведомое преисполнено внимания и пристрастно, в высокой степени разумно и справедливо, если не доказано вполне, что оно не имеет ни образа, ни намерений, ни страстей, ни пороков, ни добродетелей людских, то несравненно более вероятно, что ему неизвестно все, что кажется нам важным в нашем существовали. Несравненно более вероятно, что оно предоставило, быть может, роду людскому среди своего безграничного и вечного пространства, маленькое эфемерное местечко, но поступок самого могущественного, лучшего или худшего между индивидуумами имеет в нем не более значения, чем в истории образования материков и океанов едва заметные движения неизвестной геологической клетки. Если и не доказано неоспоримо, что бесконечное и невидимое стоит на страже вокруг нас, взвешивая наше счастие или несчастье сообразно с добрыми или дурными нашими побуждениями, руководя шаг за шагом нашими судьбами и организуя, с помощью бесчисленных сил, все перипетии нашего рождения, нашей будущности, смерти и загробной жизни согласно с непостижимыми, но неизбежными законами, то несравненно вероятнее то, что невидимое и бесконечное ежеминутно вмешиваются в нашу жизнь, но в качестве равнодушных, громадных и слепых стихий, которые захватывают нас, проникают в нас, нас перерабатывают и оживляют, не подозревая в то же время нашего существования, как делают то вода, воздух, огонь и свет. Таким образом, вся наша сознательная жизнь, единственная вещь, в которой мы уверены и единственная определенная точка среди времени и пространства, покоится в сущности на «несравнимых» вероятностях того же порядка, и редко случается, чтоб они были настолько же «несравнимы», как только что упомянутые.
Никогда не должно сожалеть о тех часах, когда покидает нас грандиозное верование. Угасающая вера, ломающаяся пружина, господствующая идея, которая не владеет нами больше, потому что мы хотим в свою очередь господствовать над нею, все это доказывает, что мы живем, идем вперед, расходуем много, потому что не остаемся неподвижными. Ничто не должно бы быть для нас отраднее, как сознание идеи, долго служившей нам поддержкой и лишенной силы поддержать себя самое. Если даже нечем нам заменить сломанную пружину, не будем этим мучиться. Пусть лучше место ее останется пусто, чем хранить ржавеющую пружину или же заменить ее идеей, которой мы верим лишь на половину. Кроме того, место пусто только по-видимому и, за неимением определенной истины, в глубине души таится другая, безыменная истина, которая ждет нас и призывает. Если случится, что истина эта ждет и призывает слишком долго в пустом пространстве, что не образуется ничего, могущего заменить изъятую пружину, то вы убедитесь, как в жизни нравственной, равно и в жизни физической, сама нужда создаст орган, и отрицательная истина, в конце концов, найдет в себе силу, необходимую для того, чтобы привести в движение отдохнувший механизм. Мы можем засвидетельствовать, что часто жизни, имеющие одну только подобную силу, не менее могучи и полезны, чем многие другие.