Один большой упрек парализует наше рвение, когда мы принимаем на себя труд совершенствоваться, прощать, любить и понимать. Мы можем стараться очистить свою совесть, облагородить наши мысли и усиливаться сделать жизнь более приятной и легкой для окружающих; все это почти ничего не значит вне нашей области, не переходит, так сказать, нашего порога; как же только выйдем мы из нашей интимной, личной области, то сознаем тотчас, что не сделали ничего, что нечего нам делать и что мы против воли принимаем участие в великой безыменной несправедливости. Не смешно ли решать у себя дома самые трогательные и деликатные вопросы совести, отгонять со страхом тень горькой мысли, желать быть постоянно благородным, простым, верным, честным, сострадательным, морально чистым, чтоб забыть тотчас же, не будучи в силах сделать иначе, всякую жалость, всякую справедливость и любовь, едва выйдешь на улицу, где встретишь других людей, лица которых еще не успели сделаться для нас привычными? Каково же достоинство и прямодушие этой двойственной жизни, порядочной, гуманной, возвышенной и разумной по сю сторону нашего порога, а по ту – безразличной, инстинктивной и безжалостной? Достаточно того, чтоб нам было не так холодно, чтоб мы были лучше одеты или более сыты, чем проходящий мимо работник, – достаточно купить какой-либо не безусловно необходимый предмет; по строгому анализу, после тысячи околичностей, это будет все тот же бессознательный возврат к поступку первобытного человека, пользующегося своей силой, чтоб без всяких угрызений совести ограбить слабейшего. Мы не пользуемся ни одним преимуществом, которое не было бы, если его разглядеть поближе, результатом какого-нибудь, быть может, очень давнишнего злоупотребления, неведомого нам насилия, старой хитрости, который мы воскрешаем к жизни, садясь за свой стол, прогуливаясь праздно по городу или ложась вечером в постель, постланную не нашими руками. И даже досуг, который мы употребляем на то, чтоб сделаться лучше, сострадательнее и добрее и подумать по-братски о несправедливости, постигающей других, не есть ли, в сущности, наиболее созревший плод великой несправедливости?