Между тридцатью предуведомленными путешественниками два или три имели действительное предчувствие опасности; это те, в которых бессознательное чувство свободнее и легче достигает первых, еще туманных слоев разума. Другие ничего не будут подозревать, будут проклинать непонятные задержки и препятствия, сделают все, что можно, для того, чтобы прибыть во-время, но все-таки не уедут. Одни заболеют, заблудятся, изменят свои планы, наткнутся на какое-либо незначительное приключение, поссорятся с кем-нибудь, влюбятся, просто поленятся или забудут, но запоздают невольно для самих себя. Другие совсем и не подумают отправиться на корабле, осужденном на гибель, даже если он будет единственный, который бы они должны логически, неизбежно выбрать. У большинства эти усилия бессознательного чувства спасти их совершаются в такой сокровенной глубине, что мысль, будто они обязаны жизнью своему счастью, совсем не приходит им в голову, и они верят от души, что никогда и намерения не имели пуститься в путь на корабле, обреченном морскими силами.
Что касается тех, которые неизменно прибыли на роковое место, они принадлежат к породе несчастливцев. Они образуют как бы особенную несчастнейшую расу в нашей расе. Когда все прочие бегут, они одни остаются на месте. Когда другие устраняются, они с доверием подходят. Они неизбежно попадают на поезд, сходящий с рельсов, проходят в предназначенный час мимо обрушивающейся башни, входят в дом, где уже таится огонь, идут через лес, который пронижет молния, несут все свое имущество к банкиру, который сбежит, делают тот шаг или движение, которых не должно было делать, любят единственную женщину, которой должны бы избегать. Наоборот, если дело идет о счастье, то, когда прибегают другие, привлеченные внутренними голосом благосклонных сил, они проходят мимо, не слыша ничего, и, не будучи никогда предуведомлены, будучи предоставлены единственно советам своего разума, старого, весьма разумного, но почти слепого проводника, которому неизвестны миленькие тропинки у подножия горы, они теряют верную дорогу в мире, еще не понятом человеческим разумом. Конечно, у них есть основание укорять судьбу, но не так, как они это разумеют. Они в праве спросить у нее, почему не вложила она в них ту осведомленную бдительность, которая защищает их собратьев. Но, сделав этот упрек, величайший упрек неизбежным несправедливостям, им уже более не на что жаловаться. Вселенная нисколько не враждебна им. Злоключения не преследуют их: они сами наталкиваются на них. Предметы извне не хотят сделать им зла, они сами отдают себя во власть злу, несчастье, за которое они ухватываются, не сторожило их; они сами избрали его. Вдоль всего ряда их годов, так же, как и у всех прочих людей, события поджидают, подобно тому, как товары на рынке поджидают покупателя, который приобретет их…
Никто их не обманывает; они просто сами ошибаются. Ничто не преследует их; но их бессознательная душа не выполнила своего долга.
Оттого ли, что она менее ловка и внимательна? Или она спит безнадежно в глубине темницы крепче запертой, чем у других, и никакая воля не может ни извлечь ее из столь рокового сна, ни поколебать ужасные двери, которые ведут из жизни, которая все знает бессознательно, к той, которая разумно ничего не знает?
Друг, в присутствии которого я разбирался в этих задачах, сказал мне вчера: «Жизнь, ставящая нам вопросы получше философов, понуждает меня сегодня же прибавить к вашим вопросам довольно странный вопрос. Что случится, когда две судьбы, т. е. два противоположные бессознательные существа, одно счастливое и ловкое, другое неловкое и несчастное, соединятся и как бы смешаются в одном и том же приключении или предприятии? Которое одолеет? Я скоро узнаю это. Сегодня после полудня я сделаю одну важную попытку, от которой почти всецело зависят будущее, возможность жить согласно своей природе и правам, состояние и все внешнее счастье существа, которое мне всего дороже на свете. Вопрошая свое прошлое, которое всегда было милостиво, где случай был для меня всегда предупредительным и верным другом, оборачиваясь назад, чтобы вновь взглянуть на те пять-шесть моментов, которые в любой жизни уподобляются золотому стержню, на котором повертывалась благоприятная мне судьба, я верю в свою звезду и нравственно убежден, что если бы попытка эта интересовала меня одного, она удалась бы мне без всякого труда, потому что у меня „легкая рука“. Но особе, ради которой я ее делаю, никогда не везло в жизни.