Никакие математики не могли предсказать, что он будет ждать такси в это неопределенное время в этом неопределенном месте. Я даже не знаю, где он теперь живет. Не должна знать и потому не знаю. Он стоит так, словно ждет меня, хотя ждет он кого угодно, только не меня.
И я останавливаюсь с разбегу, мгновенно забыв, зачем и куда я так стремительно летела. Сюда я и летела, к этому заснеженному берегу, к этому пустынному пляжу, где ждал меня мальчик, которого я потеряла, но верила, что найду.
Он обрадовался, испугался, нахмурился, ничего не пытаясь скрывать. Очередь большая, и машины подъезжают редко, — значит, будет время поговорить. Вот он стоит, можно протянуть руку и дотронуться до его недавно побритой и порезанной щеки. Но я не смею дотронуться до его щеки, мы так договорились. Мы только смотрим друг на друга. Мы договорились.
Приползают две очень тепло одетые старушки, хотят сесть в такси без очереди. Я с радостью смотрю на них и мысленно призываю других старушек, пусть придут еще старушки, пусть заберут все машины, пусть он опоздает, куда ему надо, пусть забудет, куда он ехал. Я ведь забыла, куда я шла. Я больше никуда не иду, а стою и смотрю на него и изумляюсь, что бог его создал таким красивым и таким хорошим, с чувством долга превыше всего. И вот благодаря тому, что у него такое чувство долга, я должна стоять здесь на снегу и ничего не ждать. Могу молчать, могу говорить, могу улыбаться, могу плакать, могу делать все что вздумается. Ничего не поможет.
Старушки ловко хватают такси, в следующую машину садится замерзший, посиневший грузин, и очередь заметно уменьшается.
Мне никогда не казалось справедливым то, как мы договорились. Но я приняла это драгоценное решение, а если бы не приняла, ничего бы не изменилось. Этот самый добрый, самый красивый, самый лучший мальчик был и самым твердым. И все, что со мной происходило и будет происходить, все потому, что он такой.
Я смотрю в его лицо и знаю точно, что это лицо было мне предназначено видеть всю мою жизнь и никогда не устать от этого.
Я медленно вспоминаю, куда я шла, и когда он спрашивает меня об этом, отвечаю весело:
— Если ты думаешь, что аспирантом быть легко, ты ошибаешься, мой милый. Это нудное занятие.
— Уверен, что ты с ним справляешься, я ведь немного знаю тебя.
Господи, уж этого мог не говорить.
— Не справляюсь. Пока еще этого никто не знает. Я тебе первому говорю. Но надо держаться.
— Ты будешь держаться до последнего. А когда рухнешь, окажется, что ты уже президент Академии наук, да, Танечка?
— Нет. Я там не ко двору.
— Разве ты можешь быть где-нибудь не ко двору?
Господи, но ведь я пришлась ему не ко двору. Я улыбнулась, он понял и покраснел, а я хорошо знала, как он краснеет, когда ошибается или скажет что-нибудь неточно.
— Мама довольна? — спросил он и хмыкнул. Вспомнил, наверно, мою маму. Он ее любил, и она его любила.
— Тогда ты ее плохо знаешь.
Но он знал ее хорошо, он все знал хорошо, что имело отношение ко мне. И я знала все о нем. Уже никогда и ни о ком я не смогу так знать все. Но и это мне не помогло.
— Чего она теперь хочет? — засмеялся он.
— Долго рассказывать.
Очередь становилась все меньше, он был уже третьим.
— Ну ничего, — сказал он, посмотрев, как и я, на очередь, — если ты не торопишься….
Я могла стоять здесь до вечера. Но я загнула рукав у тулупа и схватилась за часы, как хватаются за голову.
— Торопишься, как всегда, — усмехнулся он.
Я еще возилась с рукавом. Торопилась не я, а он.
«Ну, — сказала я ему мысленно, — последний раз даю тебе такую возможность, позови меня с собой. Это будет правильно, а все остальное — неправильно, это единственный вариант». Он поймет это, когда мы уже будем старичками, мы и тогда будем нужны друг другу, только будет поздно. А сейчас он не понимает, он у нас слепой. Красивый, но слепой, девушки в него влюбляются, ну и черт с ним, я-то не пропаду. Я спасусь, уже спаслась и опять спасусь.
— Да. Тороплюсь. Иду в Публичку, — сказала я. — Обычно я там сижу и ничего не делаю, зыркаю глазами по сторонам.
— Знаю, как ты зыркаешь, — засмеялся он милым своим смехом.
Ну и знай.
— Сегодня мне надо успеть сделать одну чрезвычайно важную вещь, а в два часа начинается кафедра.
Я сблизила события — выбор темы и кафедру, но он этого не знал и поверил. Он верил мне, а я ему. Я уже никогда никому не буду так верить, не смогу, а он — не знаю. А я — никогда.
Слово никогда висело над нами, как небо, падало на нас, как снег, и окружало нас, как воздух. Все было никогда. Поскорее надо было расходиться.
А между тем потемнело. В других географических точках так случается перед грозой, но в Ленинграде это с грозой не связано. И в этой темноте и в снеге надо было попрощаться. Но как попрощаться, мы не знали.
Следующая машина была его, я схватила его за рукав, и машина ушла. Теперь уже все машины были его.
