Мне ни на секунду не представилась банальность ситуации, вся ее заведомая пошлость, а только прелесть и неповторимость — утро, вокзал, тайная встреча, никто никогда не испытывал ничего подобного.
Он вышел из вагона собранный и важный, как официальный гость, спускающийся по ступенькам под щелканье фотоаппаратов. Он был не такой, как в Москве, и не такой, как на Невском.
Я увидела его сразу, а он меня не узнал из-за темных очков, надетых для конспирации. Я их сняла, и он улыбнулся.
— Пришла, — крикнул он негромко и кинулся ко мне, — я страшно боялся, что-нибудь помешает. Телеграмма опоздает или еще что-нибудь.
— Телеграмма не опоздала, — сообщила я, как обычно, не слишком находчиво.
— Пришла, стоит тут со своими очками дурацкими. Мне было очень важно, чтобы пришла. Я всю ночь заснуть не мог, так ждал, — шептал он почти растерянно, утратив сходство с официальным гостем. — А сейчас я вас познакомлю с моим другом Львом Андреевичем…
Молодой и совершенно седой мужчина, чем-то неуловимо похожий на него самого, пожал мою руку, внимательно посмотрел на меня зелеными, как два свежих тополиных листика, глазами и сказал, что очень рад. От него веяло оптимизмом, терпимостью, здоровьем и хорошим настроением.
— Счастливчиков встречают, — проговорил Лев Андреевич жизнерадостным голосом, голос соответствовал его внешности, — а мне бежать на два заседания. Сожалею. Еще увидимся.
Он свободным, отработанным офицерским жестом приложил руку к серебряным кудрявым волосам.
— Это и есть делегация? — поинтересовалась я, когда он отошел.
— Была еще одна ученая дама, задержалась в Таллине. Пусть бы осталась там навсегда. Пошли?
Далеко мы не ушли.
— Зайдем? — подмигнул Александр Петрович на вывеску ресторана.
И мне захотелось туда пойти, в этот неуютный привокзальный, пропахший поездами ресторан. Сидеть там за столиком и смотреть в глаза своему избраннику в это майское рабочее утро. Я забыла о всей предыдущей жизни, словно ее и не было, предала эту жизнь и всех, кто был в ней. И была поначалу оглушительно счастлива в каждое мгновение своего предательства.
— Мы пойдем с вами в гости к Левочке, — сообщил Александр Петрович. — Великолепный мужик, талантливый, умница. Без недостатков. А достоинств тьма. Очень радушный хозяин. Он нас звал.
Мама могла быть довольна, узнав, с кем я вожу компанию. Тщеславие, честолюбивые видения промелькнули передо мной, пока мы ожидали яичницу и кофе. Я чувствовала себя радостной замарашкой, которую скоро, может быть, призовут в высшие сферы, и надо подтянуться и постараться, чтобы быть на уровне, когда призовут.
— А что мы будем дальше делать? — спросил Александр Петрович.
Я была совершенно свободна, мои наставники и учителя собрались в этот час в восьмой комнате без меня.
Ресторан был пуст и находился как будто на краю земли. Никто нас здесь не встретит, никто не застукает, можем сидеть до ночи, подумала я.
— Придумал! — воскликнул Александр Петрович. — Поедем на кладбище. Вы были когда-нибудь на Литераторских мостках? Отвечайте!
— Зачем? — удивилась я.
— Просто так, погулять. Непонятно?
Да, непонятно. Ведь я была простая девушка, радостная замарашка, что я видела в жизни, откуда мне было знать, что можно гулять на кладбище.
Мысленному взору представились могилы, полуразрушенные плиты, ограды, мелкие белые кладбищенские розочки, шекспировские могильщики. Обелиски-пирамидки с фарфоровыми портретами в овалах, где тот, кто умер старым, изображен молодым и оттого кажется, что все умерли молодыми… В запасе были две новеллы-легенды. Вполне сносная кладбищенская эрудиция, но никогда в жизни я не ходила на кладбище погулять.
Вся изысканность этой затеи открылась мне, когда мы остановили такси у ворот кладбища и пошли, разглядывая памятники, читая надписи и подсчитывая, сколько лет кто прожил, каждый раз удивляясь тому, как мало.
— А на востоке, — сказал Александр Петрович, — поступают мудрее… Там нет нашего разнообразия в памятниках и в принципе отношение к могиле иное. Там могила ничего не отражает, кроме самого факта смерти. А на памятниках высекают одно, — руку, голую руку, как символ того, что ты пришел в этот мир с пустой рукой, так и уйдешь. Сколько бы ни старался, ни делал подлостей, подхалимничал, подкрашивался и перекрашивался, старался накопить побольше добра, денег или почестей. Ан нет, говорят нам восточные могилы, ничего подобного. Как пришел, так и уйдешь, мой милый, с пустыми руками.
Александр Петрович говорил медленно и смотрел на меня, как будто проверяя, благодарный ли я слушатель.
Лучше слушателя ему было не найти. Я и раньше всем сердцем откликалась на благородные призывы, а уж тут, в электризующей обстановке кладбища, я даже вытянула руку вперед и посмотрела на свою ладонь, сколь она пуста. С некоторым трудом удержалась я от цитаты из Маяковского относительно свежевымытой сорочки. Все-таки я была городской лектор, и подобные цитаты рвались с моего языка. Но я сказала только:
— Какой могучий символ.
— Да, символ, — согласился Александр Петрович с некоторой скукой. Наверно, мои слова показались ему казенными.
