— Собственно, я хотел подойти с вами к одной могиле, моей любимой. Вы поймете, когда увидите. Не могу ее найти. Склероз. Но я ее найду, если вы наберетесь терпения. Вы не устали? Вам не скучно?
Я посмотрела на него укоризненно. От могилы к могиле не шла я, а летала, прочитывая имена усопших, и зачем-то еще старалась их запомнить.
Мы шли долго.
Наконец Александр Петрович остановился и сказал:
— Вот эта могила.
Я сразу поняла, почему мы ее искали.
Тихое величие исходило от поросшего старой травой длинного бугра и склоненного над ним дуба. Это была могила Тургенева. Она казалась забытой и давно заброшенной. В этом, наверно, было все дело, весь потрясающий эффект, что даже найти ее было трудно, и она так выглядела, как будто никакого Ленинграда, никакого Петербурга, никакого Парижа никогда не было и в помине, — только тишина, белое небо, порыжелая трава и наклонившееся дерево были всегда. Здесь не люди, а природа хранила вечную память о своем сыне.
— Он был очень высокий, поэтому такая могила, — сказал Александр Петрович.
Я знала, что Тургенев был высокого роста, знала, что он умер в Буживале в восемьдесят третьем году, что незадолго до своей смерти он писал Толстому, и множество иных фактов были мне известны, лекция о Тургеневе у меня была уже готова, но я сообразила промолчать.
— Ну вот, — сказал Александр Петрович — это всё.
Когда мы подъехали к моему дому, он сказал:
— Сам не знаю, зачем понадобилось нам туда ездить. Просто подумал, а вот на кладбище ее еще никто не возил…
И посмотрел на меня, проверяя впечатление.
А мне во всем чудилась любовь.
— Чтобы меня не выгнали с работы, я должен съездить в университет на лекцию, — сказал он. — Можно?
Я засмеялась.
— После лекции встретимся. Я буду ждать вас, допустим, вот на этом углу.
…Мимо «этого угла» я проходила по нескольку раз в день, проходили мои родители, знакомые и соседи. Мои школьные друзья любили тут стоять.
На углу была витрина кинотеатра, где выставляли хорошие кадры из плохих фильмов и плохие из хороших. Тайну рекламы мы разгадали давно.
Это был угол улицы и одновременно угол дома, построенного в мавританском стиле. Дом был украшен балконами, башенками, арочками и стрельчатыми окнами. Давно миновало то время, когда мы считали этот дом очень красивым и очень старинным. Проявляя осторожность людей образованных, мы стали называть его псевдомавританским.
Мимо угла пролегали трассы — «Аптека», «Булочная», «Рыба», «Гастроном».
Четыре дома отделяли угол от моей парадной.
Он стоял и ждал.
Когда я подбегала, он, не глядя на меня, произносил слова, от которых у меня замирало сердце.
— Бежит, — говорил он, — я все думаю: не может быть, чтобы она бежала ко мне. Ну, пойдем куда-нибудь. У нас сорок минут.
Мы теперь встречались два, и три, и четыре раза в день.
— Я хотел только убедиться… — произносил он начало фразы, оставляя мне ее конец.
— Что молчишь? — спрашивал он.
— Я не молчу, — отвечала я шепотом, который слышала вся наша улица, вся площадь и все мавританские балконы.
…Маленькая темноволосая Фрида Михайловна, участковый врач, остановила меня:
— Что ты мчишься как угорелая? Твои здоровы? Мне надо зайти к вам, выписать твоей матери снотворное. Утром встретила твоего отца. — При упоминании об отце ее лицо становилось нежным. — Я твоего отца обожаю. Мать я тоже люблю, однако как врач считаю, что никаких особенных болезней у нее нет. Практически она здорова.
Это было замечательное свойство Фриды Михайловны — считать своих пациентов здоровыми.
— Если тебя интересует, стоит ли у кинотеатра на углу один незнакомец — синий плащ, седые виски, типичный неврастеник, говоря между нами, то он стоит, — закончила Фрида с непроницаемым лицом.
Я попрощалась.
Тогда она спросила:
— Слушай, тебе не приходило в голову, что у него есть жена?
И, не дождавшись ответа, запела Баха и ушла с гордо поднятой головой.
Через несколько дней Александр Петрович повторил приглашение Льва Андреевича.
— Просят пожаловать к восьми, — сказал он.
Я решила, что шутливость прикрывает официальность приглашения. И начала волноваться, боясь женщин, которые там будут.
Нас встретил жизнерадостный хозяин.
В кабинете на доске секретера стоял поднос с рюмками, сыр, шоколад. Я поняла, что напрасно опасалась встречи с женой и другими гостями.
Когда хозяин вышел в другую комнату, Александр Петрович сказал:
— Так красиво сегодня моя девочка оделась и причесалась в парикмахерской. И даже это не могло ее испортить.
Было довольно скучно. Лев Андреевич без конца уходил звонить по телефону.
— Создает условия, — улыбнулся Александр Петрович, — милый мужик.
— Давай сюда больше не ходить, — предложила я.
Но мы продолжали ходить, потому что ходить нам больше было некуда.
Однажды, когда мы сидели в том же кабинете, перед тем же подносом, пришли московские гости, муж и жена.
