Жена, коротко, по-мужски стриженная блондинка, была одета, как мотоциклистка, во все кожаное. Невысокий и худенький муж, в черных пажеских башмаках на каблуках, в бархатных брюках, с шелковым платком на шее, выглядел рядом с нею хворым мальчиком в маскарадном костюме. Энергичная женщина, войдя, сразу проверила окна и форточки. Форточку попросила закрыть. Изучила места для сидения и указала мужу, куда садиться.
Он сел в кресло, как садятся в президиум, с достойным безразличием, и стал всматриваться в зал — из простого человеческого любопытства.
А жена стала изучать людей — кто тут есть, с кем надо разговаривать, нет ли каких начальников, нужных людей. Пошутила немного со мной, пошутила с хозяином, похвалила Ленинград и по точной системе сигнализации передала, что начинать надо с Александра Петровича.
Муж немедленно задал чепуховый вопросик неживым, но четким голосом. Жена пояснила:
— Николаша смущается в незнакомом обществе.
Этого заметно не было, но она настаивала:
— Застенчив. Рассеян. Вот доказательство.
Она вытащила из сумки перчатки.
— Где ты их оставил? — спросила она мужа.
— В такси, — ответил он.
Несмотря на то что говорили о нем, он скучал. Скучая, отпустил мне вялый комплимент:
— Какая хорошенькая женщина.
Александру Петровичу так же скучно сообщил, что много слышал про его замечательные труды по истории и кое-что читал.
Александр Петрович ответил:
— Ну уж и читал.
Скучающий гость похвалил кабинет:
— Потрясающий кабинет.
— Только в Ленинграде можно встретить такие хоромы, — сразу подхватила жена.
— Где умение скрывать свои чувства? — шепнул мне Александр Петрович.
— Сейчас улыбнусь, как она, — показала я в сторону.
— Мы вас где-то видели, — ответила она на мой взгляд.
— Такую женщину я бы запомнил, — сказал муж.
Покончив таким образом со мной уже до конца вечера, они стали разговаривать между собой. Женщине, у которой была большая решительность, муж казался недостаточно решительным. Она матерински выговаривала ему.
Лев Андреевич ушел на кухню варить кофе, Александр Петрович отправился с ним, и я осталась одна в этом океане решительности, где на меня не обращали внимания.
— Чего ты стесняешься? Ты должен действовать решительно…
— Ты мне надоела, киска! — воскликнул муж. — Посмотреть на тебя — великолепная женщина, а послушать — девчонка.
Его сонные глаза оживились, он погладил алебастровые руки дамы.
А в общем они меня не интересовали. Они не имели ко мне никакого отношения.
Я сказала об этом Александру Петровичу.
Он не согласился.
— Неинтересных людей нет. Я должен сделать из тебя историка. В другом ты права, у нас своих проблем хватает. Проблема номер один, например. Как уехать из Ленинграда…
Я была готова все бросить, ехать куда глаза глядят.
Он не мог. И уезжать нам было некуда.
— Я вырвусь, — говорил Александр Петрович веско и спрашивал: — А ты?
— Я вырвусь, — заверяла я его.
— Я обязательно. Подожди еще немного.
Я могла ждать. Мне только не хотелось ходить к нашему другу Льву Андреевичу и встречать там людей, которые ни к чему не имели отношения.
Я помню вечер, много таких вечеров. Отец за письменным столом пишет и вздыхает. Ему не хочется работать, а приходится. Если можно быть ленивым и трудолюбивым одновременно, то он такой.
Медленно он раскладывает на столе потрепанные технические справочники, долго чинит карандаши, перебирает бумаги. Идет попить чайку или к телефону, поднимается с места расправиться с мухой.
Отец по совместительству был техническим судебным экспертом. Что-то построили, и оно упало, кто-то стоял на лесах и сам упал, а для того, чтобы разобраться, кто виноват, судьи нашего района обращались к отцу, который считал, что в этом мире вообще нету виноватых.
Часами отец сидит за столом, исписывает листы четкими и крупными буквами. Закончив, он потягивается, говорит: «Всё, Бобик сдох» — и идет искать простоквашу. Он каждый вечер ищет простоквашу.
Столкнувшись со мной в коридоре, останавливается, смотрит на меня внимательнее, чем нужно, и жалуется, как будто в шутку: «Сколько денег ни дай, к вечеру все равно есть будет нечего. Домик — прорва, господи, твоя воля».
Я говорю: «Вот безобразие», — а сама слушаю, не звонит ли телефон.
Звонит телефон, и я бросаюсь в комнату. Мы договариваемся встретиться, и я начинаю поспешно собираться.
В комнату ко мне входит мама.
— В следующий раз я сама возьму трубку, — угрожает она, — и сама скажу этому гражданину, чтобы он прекратил сюда звонить. В противном случае я знаю, как надо поступить.
— Оставьте меня в покое, — кричу я. — Хватит.
— Знай. Я приму решение, — обещает мама.
Я ухожу, оставляя маму принимать решение, которого она никогда не примет, оставляю отца, которого все это мучает и разрушает его сердце.
Он провожает меня до прихожей и говорит бодро:
— Ты знаешь мамку. Надо терпеть. Все равно лучше нашей мульки-дорогульки никого нет. Беги, я ее успокою.
На углу на фоне мавританских переплетов стоит Александр Петрович.
— Ты? Пришла? — спрашивает он. — Все-таки это невероятно.
Он повторяет это часто, я готова слушать бесконечно.
