— Есть новости, — сообщает он. — Завтра мы можем ехать в Москву. Ты рада, милая?
Я понятия не имею, как я могу завтра уехать в Москву, но я счастлива.
— Я рад, — задумчиво произносит он, — Москва город, где мы встретились. Доживем до завтра и уедем.
Я стараюсь запомнить его слова.
В подворотне одного из домов стоит мой бывший соученик Леша Моргунов с компанией. Из школы его выгнали после восьмого класса. Парень с красивым, порочным, загубленным лицом смотрит на прохожих, пугает их опухшими холодными глазами.
Дружки, надвинув на лбы буклевые кепки, заложив руки в карманы, стоят тихо вокруг него.
Я здороваюсь с компанией. Александр Петрович догадывается:
— Знакомые уголовники?
Мы ходим по нашей улице, от угла до угла.
Доживем до завтра и уедем.
…Когда мы гуляли, звонил Роман и сообщил, что через два дня заседание кафедры, на котором стоит мой отчет о работе над диссертацией.
Мама, забыв про ссору, смотрела на меня огромными черными глазами и спрашивала, что теперь будет. Мне ее нечем было утешить.
Месяц назад я была у Затонской дома, показывала план будущей диссертации.
Затонская сказала:
— Вы не работали. Откровенная отписка. Это, — она потрясла страничками, — вы накатали за час. Полагаю, вы не будете на меня в претензии, если мы не станем этого обсуждать. Меня не касаются причины, которые помешали вам работать. Такие причины всегда находятся и кажутся нам существенными. Будем надеяться, что дело не в материале или неудачном выборе темы.
К моим изысканиям в области современной немецкой литературы Затонская относилась весьма сдержанно. Я приписывала это снобизму. Поэтому я с тренированно-вежливым видом слушала ее, а думала свое.
«Ладно, — думала я, — тут я поторопилась, признаю. Но в принципе вас отталкивает жгучая современность темы. Все ясно. А также и то, что я не Монин».
Я начинала учиться не уважать своих учителей.
— Нет, темой я довольна, — ответила я, не отрывая взора от табакерки с собачками, выставленной в витрине с фарфором. — Дело не в теме.
— Ну если не в теме, — сказала она насмешливо, — остается пожелать вам начать поскорее работать. Времени мало. Аспирантское время астрономическому не равно, оно особое. Считайте, что катастрофа уже наступила.
«Не проведете», — мысленно ответила я.
Провести меня действительно не удалось, диссертацию в срок я не написала, я ее вообще не написала.
Я чувствовала неприязнь Затонской. Она должна была меня презирать за то, что я так пролезла в аспирантуру. Наверно, в ее глазах я была ловкой карьеристкой. Я могла стараться изо всех сил, все равно бы я ей не угодила. Но я и не старалась.
Под конец встречи Затонская спросила:
— Интересуетесь стариной?
Я заверила ее, что абсолютно не интересуюсь.
— Очень хорошо, — сказала она, — вам надо интересоваться только диссертацией.
Я попрощалась, пошла по Невскому, чувствуя себя обиженной, даже оскорбленной.
А ведь было еще не поздно и мои добрые учителя еще хотели, еще могли мне помочь.
…— Роман пожелал тебе успеха, — сказала мама.
Я улыбнулась.
— Мне кажется, — задумчиво продолжала мама, — что я была знакома с его матерью или же тетей. Ты случайно не знаешь, они старые ленинградцы?
Это была одна из ее слабостей, искать знакомых среди незнакомых.
— Это имеет значение?
— Он будет тебе вредить.
— Он не может мне навредить больше, чем я сама.
Жестоко, конечно, было так с ней разговаривать.
В дыму неисчислимых папирос темной ночью в спящей квартире она думала только об одном — о моем будущем. Я была ее честолюбием и надеждой всегда, с детства. Довольно трудно быть чьим-нибудь честолюбием.
Она не постеснялась пойти разбудить отца, чтобы спросить, как звали двух сестер, с которыми они познакомились до войны на даче в Сестрорецке и которые никакого отношения не имели к Роману и не могли иметь.
Отец раскричался, как посмели его разбудить, но она его быстро успокоила, убедила, что это важно.
— А ты что, забыла? — удивился отец, вдруг совершенно перестав сердиться. То ли успел выспаться, то ли в самом деле вспомнил двух симпатичных женщин. Он даже улыбался. Я стола в дверях и наблюдала эту сцену.
— Две смешные толстушки, Анечка и Манечка, фамилия их была Розенцвейг, у одной большое родимое пятно на щеке, а вторая рисовала светящимися красками абстрактно, недурно пела, тяготела к искусству.
— Ах, ты помнишь такие подробности… — заметила мама.
— Ты тоже помнишь, не знаю, что на тебя нашло. Анечка погибла в Киеве, в Бабьем Яре. Вместе с нею ее муж, он был русский, ученый-химик, он пошел вместе с ней. А сестра жива, я ее иногда встречаю на Большой Пушкарской, совсем старуха стала. Они были хорошие женщины.
— Обаятельные? — спросила я.
— Да, — ответил отец. Он окончательно проснулся. — А зачем вам понадобились сестры Розенцвейг? Анечка была красавица.
— Да, — прошептала мама, — правда. Настоящая итальянка, итальянская камея.
— Насчет камеи — точно.
— А он пошел с ней, — проговорила мама взволнованно, с глазами, полными слез. Отец уже сидел на тахте, натянув простыню до горла, и цокал губами, как старый узбек.
— Только зря, милые дамы, вы меня разбудили, я теперь не засну.
