— Проснулась наконец, — слышался его веселый голос, — завидую, как человек умеет спать. Мне бы так, вся бы моя жизнь сложилась по-другому.
Мы продолжали приносить хозяйкиным девочкам лимонад, в углу гаража выросла порядочная батарея пустых бутылок.
— Девочки к нам привыкли, — говорил Александр Петрович, — но она, — он показал в сторону сада, где хмурая Айно продолжала трудовое воспитание дочерей, — ни разу не улыбнулась.
— Можно понять, — сказала я, намекая на то, что ее оставил муж.
— Это характер.
В значительной мере наше пребывание на вилле было посвящено этой женщине. Александр Петрович восхищался ею и хотел, чтобы она радовалась. Он жаждал устраивать праздники и объявил ближайшее воскресенье моим днем рождения.
— Это очень важно, — говорил он.
— Что? — спрашивала я.
— Ее развлечь.
Девочкам разрешили прекратить уборку, которую мать задавала им, как мачеха трем золушкам.
Старшая, Сельма, принялась рисовать. На ее картинках Александр Петрович был изображен в виде мыши. Мышь жарила мясо на кухне, лежала на диване с книгой на животе, ходила по саду, одетая в загородный костюм — коричневые шорты и тельняшку. Девочки на картинках, как и в жизни, были похожи на Буратино, а лимонадные бутылки на водочные. Сбоку из вежливости Сельма помещала меня в виде декадентской текучей женщины с распущенными волосами — самый невыразительный образ во всей композиции.
Обветшалое бунгало украсили цветами. Детям разрешили лечь спать позже обычного. Их нарядили, трех Буратинок, как ангелов. До сих пор они бегали в джинсах и майках, тут их погрузили в воланы, ленты и кружева почти с головами. Айно надела синее шелковое платье и туфли на каблуках.
В тяжелые кованые подсвечники вставили свечи и вечером их зажгли, как положено на порядочном эстонском празднике.
Приехала Анна, которая знала, что двух дней рождения в году не бывает, но не стала этого говорить.
Буратинки пели хором на эстонском, русском и английском языках.
Айно гордилась дочерьми. Они переходили от одного вида искусства к другому. Выла игра на рояле в четыре руки, были танцы, народные и классические, акробатический номер, и, наконец, средняя дочь показала, как она делит и умножает в уме трехзначные цифры. Александр Петрович кричал, что девочка может хоть сейчас ехать в Ленинград и поступать в университет на математический факультет, она гениальный ребенок.
— Ох, эстонцы, одаренные черти, — восклицал он в несколько грубоватой манере.
— Не говорите так, прошу, — просила Айно, но это звучало, как «прошу, говорите».
Александр Петрович безудержно нахваливал девочек, Айно краснела и радовалась его антипедагогическим речам.
Мы выпили вина, попробовали эстонских ликеров.
В этот вечер мы увидели, как смеется Айно, помолодев на двадцать лет. На огрубевшем, суровом, как мужское, лице проступили юность, нежность. Не усталая, побитая жизнью, хотя и несдающаяся матрона сидела за столом, а наивная, доверчивая девушка, спортсменка, хохотушка, участница эстонского хора.
Она несколько раз шепотом спросила меня, любит ли мой супруг хор. Я не знала.
Тогда она принесла большую, наклеенную на картон фотографию, где мужчины были в коротких штанах и в длинных черных кафтанах, а женщины в полосатых юбках и в белых рубашках с тяжелыми серебряными украшениями, похожими на небольшие рыцарские доспехи. Плечистые, светлокожие северные женщины, и одна из них Айно. Найти ее там было невозможно, так велик был хор и мелко его изображение. Она сказала, смущаясь: «Я в третьем ряду, слева».
Александр Петрович весь вечер старался ее смешить.
«Мы любим посмеяться», — сообщил он, она отвечала: «Правда».
Он рассказывал разные истории, которые мне были известны, но для других звучали впервые.
Айно понимала не сразу, нужно было время на осмысливание, но она смеялась, а разобравшись, смеялась еще.
«Айно этого, наверно, еще не знает», — говорил он, и в ход шли какие-то полудетские истории, школьные шуточки и пикантные анекдотики с бородой, имевшие в этой аудитории большой успех.
Дети сделали книксены и ушли спать, качаясь от усталости и съеденных конфет.
— Заболеют, — сказала Айно беззаботным голосом. — Я-то знаю точно. Съедать много конфет не полезно.
— Полезно, — ответил Александр Петрович, — вы не знаете. А я знаю. Я так много знаю, что мне даже тяжело жить.
Это была любимая приговорка, произносимая усталым тоном, потому что все, оказывается, на свете было наоборот, не так, как вы выучили. Например, вы думаете, что конфеты есть вредно, а на самом деле полезно, вы думаете, что спортом заниматься очень полезно, а спорт вреден для здоровья…
Айно опять спросила шепотом, любит ли мой супруг хор, как будто собиралась заставить спеть старую фотографию.
Я смутилась от слова «супруг».
— Я люблю хороших людей, — ответил Александр Петрович, — а как они поют, хором или нет, мне все равно.
Айно засмеялась, когда поняла, и стала кивать головой, приговаривая «так, так» и глядя на Александра Петровича веселыми глазами.
