Его поведение определялось желанием быть обаятельным. Он безошибочно определял, какой тип обаятельности требуется в том или ином случае. Почти всегда это был хорошо известный популярный тип, на который спрос не проходит. Простой малый, веселый, пьющий, денежный, профессор, забывающий, что он профессор, женатый, забывающий, что он женат. Человек-праздник, человек-воскресенье, их днем с огнем ищут. Тому, кто был с ним сейчас рядом, казалось, что ему повезло. Рядом с ним другие тоже становились веселее и удачливее. Он так действовал на всех.
— Айночка, я вам расскажу из времен Великой Отечественной войны историю, но непечальную, — продолжал Александр Петрович.
— Пожалуйста! — восторженно, как юная эстонская школьница, отвечала Айно, и трудно было найти большую неправду и несоответствие, чем эта философия непечальности и трудная голодноватая жизнь одинокой женщины, брошенной с тремя детьми в большом, пустом, чисто вымытом, излишне элегантном доме, — первая премия на конкурсе, бог знает что за конкурс такой, за что там дают первую премию.
Немолодая, трезвая, с цельным сильным характером Айно поддалась сказочке, где действовал уверенный в себе мужчина, друг, покровитель. В жизни Айно такого не было, родители умерли, подруги замужем, единственная тетя жила в Тарту. Он был в сказочке.
Так прошли две с половиной недели для меня, для Айно и трех ее дочерей, Сельмы, одиннадцати лет, Лембе, девяти лет, и пятилетней Айты.
Все это было, происходило в некотором царстве, в некотором государстве, близко ли, далеко, когда-то, а может быть, никогда… В давние-давние времена, когда заклятья еще помогали, жил-был на свете король… а где он правил и как его звали, о том не знает никто… Жил-был купец, такой богач, что мог бы вымостить серебряными деньгами целую улицу, да еще переулок в придачу… И жила-была девочка, премиленькая, прехорошенькая, но очень бедная, и летом ей приходилось ходить босиком…
А еще так:
Айно называла меня супругой, и мне тоже стало иногда казаться, что я есть жена этого достойного человека, его, так сказать, супруга.
Как супруга я потянулась на кухню, к очагу, к белым кастрюлям, к черным сковородам, к кухонному золоту и серебру, которое позвало меня.
— Ваш супруг любит рубленую сельдь, приготовленную особо? — спрашивает меня Айно.
— Конечно, — отвечаю я. Человек, который хорошо относится к водке, наверняка неплохо относится и к селедке.
— Я приготовлю, — объясняет она и принимается за дело.
Я стою возле нее, стремясь обучиться.
Уроки Айно прививают быстроту движений, сообразительность, общую собранность, умение считать копейки и планировать.
— С душком, — хвастается Айно, поднимая за хвост благородно ржавую тощую рыбу бочкового посола. — Самая дешевая еще не есть самая плохая. Такую плохую, как эта, трудно найти в продаже. Я сделала запас. У нас она будет хорошая.
Я внимательно слушаю.
— Мамочка делала так, — с грустной улыбкой говорит Айно; погружаясь в пленительный мир искусно приготовленной, и хорошо поданной еды, в мир, где женщины с льняными волосами, тихие, но твердые, как скалы здешних мест, властвовали безгранично, где им принадлежали все открытия, где они не знали поражений. — Мама умела готовить, — добавляет Айно застенчиво и краснеет оттого, что позволила себе такое хвастовство. Мое воображение рисует поседевшую и располневшую Айно, только более счастливую, которой удалось поцарствовать среди кастрюль.
А моя Айно, не получившая этого счастья, но дочь своей матери, снимает точными, рассчитанными движениями рыжую кожу с драгоценных селедок и очищенные перламутровые тушки складывает рядами в чисто вымытую банку одна к одной.
— Рецепт маринада я вам потом напишу, — обещает Айно, и я понимаю, что это милость, формула дружбы.
В ее взгляде, обращенном ко мне, сочувствие и жалость, она провидит мое будущее, что быть мне тоже брошенной. Может быть, хочет предупредить, спасти. Но средств спасения не знает, никто их не знает.
А рецепт маринада таков: виноградный уксус, соль, сахар, перец, корица, гвоздика, мускатный орех, кориандр, лавровый лист.
Идиллия подходила к концу, ничем не омраченная, если не считать одного случая.
Александр Петрович позвонил в Ленинград с Главного почтамта в Таллине. Его разговор отзвучал в зале ожидания явственно, как выступление по радио.
— Катюша, ты? — спросил Александр Петрович. Обращение прозвучало тепло и привычно. Голос отделился от хозяина и теперь из кабины через неплотно прикрытую дверь проникал в зал.
— Что новенького? Какая почта? — расспрашивал Александр Петрович. — Да? Прекрасно! Хорошо. Я приеду. Отвечу сам. Не беспокойся, все успею. А ты ему позвони, пусть он готовит свое выступление, как договорились. За меня пусть не волнуется. Ну-с, так, что еще? Ты здорова?
