— Что же будет? — мягко спросила она.
Я молчала.
— Вы ведете себя совершенно неразумно.
Я не поняла сначала, о чем она — о моих отношениях с Александром Петровичем или о современной немецкой литературе, которую я принялась изучать и описывать, да бросила. А возможно, о том и о другом вместе. Если первое, ради бога — не надо.
— Вы намерены работать или придется вас отчислять?
— Не знаю, — тупо сказала я. — Отчислять.
— Помилуйте, зачем вы тогда вообще шли в аспирантуру? — изумленно спросила Затонская.
— Тоже не знаю. Наверно, зря. Мои родители этого хотели.
— Возмутительный ответ, — сказала она шепотом, потому что не хотела, чтобы нас слышали. — Вы меня подводите прежде всего. Я ваш научный руководитель, я за вас отвечаю.
— Перед вами я виновата, Марина Сергеевна, — отвечала я, — и перед вами мне стыдно. Но так все получилось. И Монин на моей совести. Я ни при чем, но так все считают.
— Прошу вас о Монине вообще со мной не говорить, — резко оборвала меня Затонская.
Бесполезно было оправдываться. Александр Петрович мог вспомнить наше знакомство в приемной замминистра. Но я не обратилась к нему. Я не должна была лезть в аспирантуру. За всякое зло, нами совершенное, приходится потом платить.
Прекрасное лицо Затонской, этой русской интеллигентки, похожей на все с детства знакомые дагерротипы великих женщин прошлого, четко знающей, что есть зло и что добро, что морально и что безнравственно, ее лицо было передо мною. Много лет я буду помнить улочку Виру и это лицо.
— Марина Сергеевна…
— Я вас слушаю, — спокойно сказала она.
— Вы думаете, что у меня нет способностей к научной работе?
Вопрос был глупый, она не сочла нужным на него отвечать.
— Придете ко мне пятнадцатого октября, принесете новый план, — сказала она.
— Ну, дамы, скоро вы там? — спросил, подходя к нам, Александр Петрович. Видно, за то время, что мы разговаривали, он принял решение не убегать и не делать вид, что мы с ним почти не знакомы.
— У нас дела, — ответила Марина Сергеевна.
Мы попрощались и разошлись.
— Неожиданная встреча, — заметил Александр Петрович раздраженно.
Ответить было нечего.
— Что она тебе говорила? — продолжал он все тем же недовольным голосом.
Я хотела спросить: «А тебе?» — но побоялась.
Его раздражение не проходило. Мы уже сидели в автобусе, вяло переговаривались. Я с отчаянием поняла, что он сердит на меня за эту встречу, которую нельзя было ни предусмотреть, ни избежать.
Причины его раздражения так и остались мне неизвестны. Для самоуспокоения решила,' что есть, может быть, какой-то секрет в прошлом, которого я не знаю.
И в этот раз я попыталась уверить себя, что ничего не случилось. Он рассердился на что-то мне неизвестное, а не потому, что его приятельница и коллега по университету встретила его в моем обществе в городе Таллине.
…Через два дня он уехал, а я осталась и начала все вспоминать.
И я еще раз увидела, как темнеет его лицо при виде Затонской, как он хриплым голосом спрашивает, скоро ли дамы закончат свой разговор, а потом молчит в автобусе, смотрит в окно и через два дня уезжает. Я опять ехала в том автобусе и видела скучное, хмурое его лицо, и опять сидела в зале ожидания междугородной переговорной и бесконечно слушала легкий, естественный, как дыхание, вопрос о здоровье Катюши, которая там в свою очередь беспокоилась о нем, о его делах и здоровье.
Я могла без конца провожать его на поезд, плакать, просить не уезжать, протягивать к нему руки и слушать, как он говорит, что не заслужил этих слёз, этой любви и этого счастья…
Я должна была еще две недели жить у Айно и работать.
Из дому по моей просьбе прислали так называемые «материалы» диссертации, тоненькую бежевенькую папку, на которой было напечатано «Дело №». Из этого «Дела №» должна была со временем получиться диссертация, Но так и не получилась.
У Айно я жить не могла. Работать не могла. Могла только вспоминать недавнее прошлое.
Я перебралась в Таллин и там как следует занялась воспоминаниями.
Вечером я ложилась на диван, чтобы вспоминать, и утром вставала, чтобы продолжать вспоминать. Шла на улицу, чтобы вспоминать, и в кафе, чтобы вспоминать. Потом ехала на пляж в Пирита и там, не снимая городского платья, садилась на песок, чтобы, глядя в одну точку, вспоминать.
Вокруг резвились веселые спортивные эстонцы, которые, как все северные люди, безумно любят солнце, море и пляж.
Слышались слова, которые слышатся тут обычно: «юкс, каке… нельи, вис…». Затем слово «палун», которое обозначает и «да», и «что?», и «прощу вас», и «ради бога, не беспокойтесь». Еще какие-то слова и эстонские звучные имена и просто радостные здоровые возгласы. Многие горожане, добравшись до пляжа, непременно что-то восклицают, какое-то благодарение богу. И бегут в море купаться в ледяной воде.
Пляжная жизнь меня не касалась. Я не имела с собою даже купального костюма, я была тут отщепенкой, вроде нескольких стариков и старух, которые пришли и, как я, сели в тень и только портят все неуместным напоминанием о болезнях, суставах, синих жилках на ногах и бледной коже, которая уже никогда не станет иной.
