А я бы могла загорать, играть в мяч, кричать и прыгать, и плавать возле буйка с самыми лучшими, самыми бронзовыми. Но я сидела в своем синем платье, в чулках и туфлях и вспоминала. Как мы жили у Айно, что друг другу мы говорили.
«Мне повезло, — размышляла я. — Ни у кого этого нет, только у меня…»
Только у меня было мое счастье и везение. Я часами сидела в Пирита на пляже, и у меня было все, а вокруг меня бушевали, веселились, радовались жизни те, у кого не было ничего.
Мама и Надя были на юге. Отец жил один в городе, скучал, но блаженствовал. Смотрел телевизор когда вздумается, лежал на диване, читал газеты, толстые журналы, слушал по радио сводки погоды. Знание погоды в Стране и на всем земном шаре служило ему ключом к пониманию многих явлений.
Он сказал:
— Плюс двадцать восемь в тени, это сколько же может быть на солнце? Жарко, как ты считаешь, Митяй?
Но для Мити не существовало жары и сочувствия к ближним. Для него пусть все хоть сгорело, такова была его жизненная философия. Сам он безумно любил жару, зимою спал на батареях отопления, отдыхал под газовой плитой.
— Что с ним разговаривать, с оборотнем, — сказала я, — я его боюсь.
— Митя замечательный кот, — произнес отец своим чарующим, примиренческим голосом.
— Загубленный Митя целиком на вашей совести, — сказала я.
Мы разговаривали о коте, о литературе, о погоде всех широт, о политических новостях, об ужине, который мы бы съели, если бы кто-нибудь из нас сходил в гастроном.
Разговаривали, ловко обходя три темы — «Диссертацию», «Деньги» и «Эту историю», то есть мои отношения с Александром Петровичем.
Больше всего мы обсуждали, как там наши живут на Кавказе.
— Я все-таки рад, что они поехали. Теперь, когда они уже там, я считаю, что это правильно.
— Ты был против.
— Просто не совсем ясно представлял себе финансовую перспективу. А наша мамка никогда не умела жить по средствам, не умела считать деньги, теперь поздно ее за это винить. Все куда-то едут. Мода. А наша мамка чувствует современные тенденции как никто, — рассуждал отец, стараясь возможно глубже анализировать явление.
— Ты высоко ценишь ее достоинства, — заметила я.
— Отдаю должное. Сам реальнее смотрю на вещи, мне бы не пришло в голову, что можно так легкомысленно поступить. Но как-то мы выкрутились, она оказалась права.
— А там хорошо?
— Не знаю, я один раз в жизни был, как тебе известно, в Новом Афоне, и с меня совершенно достаточно.
Так мы беседовали мирно, и тема «Деньги» незаметно вторгалась в наши беседы. И все остальные темы никуда не девались оттого, что мы их обходили. Мы думали, что даем себе временную передышку, но мы себя обманывали.
Александра Петровича в Ленинграде не оказалось, он уехал.
Так развивалась «Эта история». Об его отъезде я узнала случайно от Фриды: «…а его супруга ко мне заходила за рецептом на снотворное. Люди едут отдыхать и берут с собою мешок снотворного».
О диссертации вскоре напомнила Верочка Семенова.
Она позвонила и долго расспрашивала, как поживает мой отец, моя мать и вся моя семья.
— Как твой очаровательный папа, с которым у нас одинаковые вкусы? Я бы на твоем месте всюду ходила только с ним, мне бы никто не был нужен. Он такой красивый. Передай ему привет, если это удобно. Ты куда-нибудь собираешься? Впрочем… ты уже где-то была… мне кто-то говорил, что тебя встретили… не помню где… это не имеет значения.
Она никогда не помнила таких подробностей, чтобы не оказаться в неловком положении и, главное, не поставить другого в неловкое положение.
И сейчас предпочитала бормотать это «кто-то» и «где-то», боясь выдать, что близка с моим научным руководителем Затонской и та, возможно, довольно подробно рассказала ей про нашу встречу в таллинском магазине. Я не удивилась бы, узнав, что Верочка хорошо знакома и с Александром Петровичем. Скорее всего, так и было, потому что очень смущенно звучал ее голос, в котором угадывалось хорошее французское произношение.
— …Я, ты знаешь, решила никуда не ехать этим летом. Из-за диссертации, будь она неладна.
Наконец слово было произнесено. Оставалось дождаться, чтобы Верочка перешла от своей диссертации, с которой все в порядке и будет в порядке, к моей, с которой все не в порядке.
— Бог с ними, с каникулами, они еще будут в нашей жизни, а диссертацию надо писать. Это может быть сделано только как рывок.
Такое пустое философствование было Верочке не свойственно.
Наконец она сказала то, ради чего позвонила:
— Если ты в октябре не представишь план, ты крупно рискуешь. Я знаю, что тебе грозят неприятности. Ты напиши, что положено, если тебе надо помочь, я могу попросить дядю или маму… через их руки проходит столько диссертаций… Что у тебя не ладится?
— Все не ладится. Пустая голова.
— Пустая голова это именно то, что надо, чтобы написать диссертейшн, — продолжала внушать Верочка. — Надо накатать, поверь, что-то совершенно обыкновенное.
Диссертейшн — это результат простых размышлений, положенных на бумагу. Надо сидеть за столом и писать. Еще раз передай мой поклон твоему отцу и твоей уважаемой матушке.
