Надо намекнуть этим ребятам, что, работая во вспомогательной физико-химической лаборатории, обслуживая весь институт, они погибнут, выродятся. Будут выполнять чужие заказы. За физиков я бы отдала пять девочек, вполне хороших девочек-лаборанток, которые нам, однако, не нужны.
Вон идут эти ребята, со здоровыми, веселыми, спортсменскими лицами. Завтра в обеденный перерыв пойду и поиграю с ними в пинг-понг. Они говорят, что их «учили» атомным бомбам и чему-то еще, но они полюбят полимеры, если дело будет поставлено правильно. В теме № 2 кое-что заложено, но тема № 1 — смерть.
Они могут не согласиться, из-за того, что я женщина. Женщина-шеф — это покажется им унизительным. И ненадежным. И без того для физика работать в химической лаборатории — падение. Даже стыдно сказать, что он, физик, герой века, работает в химической лаборатории. На фоне своих громадных установок, весь в электронных лампочках, он героичен. А тут химическая лаборатория, женщина-шеф. Трудно будет их уговорить.
Пять лаборанток я бы отдала, двух оставила. Одна — Регина, высокая девушка с глухим, низким, как будто пропитым голосом. Выглядит она несколько мрачно, густые кофейно-коричневые волосы нависают над лицом. В столовой около нее крутятся пижоны, обслуживают, относят поднос, приносят компот, а она молчит, смотрит из-под волос. Все это мы, руководители, не любим. Но я видела, как она работает. Видела ее руки, сосредоточенность у опыта и ее записи в журнале. Работает-красиво, чисто, у нее ум в пальцах. Вторая лаборантка, Аля, тихая девочка с металлическими брошками на халате, на платье и на пальто. На брошках изображены города, рыбы, детские головы. Аля краснеет, когда видит меня, что-то хочет спросить, но не решается. А берет скальпель и начинает резать бумагу на столе или ногти или строгать карандаш. Я нервничаю, жду, что она порежется.
Аля удивляет своей кротостью и спокойствием, переходящим в медлительность. Задача — заставить ее двигаться быстрее. Ровно в четыре ее уже нет в лаборатории и в институте, нет как не было. Только синий халат с брошкой висит на стене.
А Регина не убегает и не бросает работу. С вопросами она ко мне тоже не обращается. Не из-за робости — какая там робость! — она меня не признает. А мне она нравится.
Многие мне нравятся. Но часто настоящими людьми оказываются те, кого я не заметила.
Я слышу в коридоре голос моего старого друга. Он идет ко мне. Начальник отдела кандидат наук Роберт Иванов, без пяти минут доктор, восходящее светило. Мы дружны с ним давно, домами; друзьями были еще наши родители.
Кажется, совсем недавно, в Ленинграде, он был длинным худым студентом, уезжал на картошку с потертым рюкзаком. И недавно он был аспирантом, носил ковбойку, обедал мороженым, брился не каждый день, имел привычку работать ночами и говорил: «Я все могу». Роберт — человек талантливый и блестящий.
Теперь на нем замшевая куртка с серебряными пуговицами, красная шерстяная рубашка и графитово-черное пальто на бело-розовом меху. И пальто и куртка кажутся случайными: ковбойка с закатанными рукавами шла ему больше. Теперешний Роберт хотя и худ по-прежнему, но гладко выбрит, пахнет одеколоном, носит кожаный портфель на молниях.
— Привет, Маша, как дела? — Он швыряет свои розовые меха на диван и разваливается на стуле.
— По-моему, я горю, — говорю я.
— По-моему, да. — Он смеется. — Тебя предупреждали.
— Смеешься. Ты не знаешь, каким образом я так влипла?
— Знаю. Интриги товарища Тережа. Теперь никуда не денешься. Делай, авось.
— Не могу, Роб. Это липа. Мономера нет.
— Глупышка, будет. Будет. Пока вы делаете, подоспеет мономер. Побольше оптимизма. У меня есть идея.
— У тебя всегда есть идея, — кисло говорю я.
— Не хочешь — не надо.
Он смеется. Он неунывающий человек. Мне повезло, что он здесь. Собственно говоря, и я здесь, потому что он здесь. Он первый приехал в это благословенное место.
— Плюнь на гостиницу, переезжай к нам.
Дело в том, что я до сих пор живу в гостинице, квартиру мне пока не дали, обещают со дня на день дать.
— Живя в гостинице, человек учится ценить домашний очаг. Наверно, зря я уехала из Ленинграда.
— Все образуется, Маша, все будет хорошо.
— Еще как.
— Перестань. Сделаешь ты свой полимер!
— Нет.
— Хорошо. Не сделаешь.
— Ты какой-то баптист, — говорю я. Но разговор меня подбодрил.
— Баптист?
— Ладно. Какая у тебя идея?
— У меня их много.
— Ты мне скажи, директор — порядочный человек?
— Дир? Очень. Но он директор.
— Значит, ты считаешь, что бесполезно просить его нам помочь?
— Абсолютно. Он ничего не может. На институте твои темы висят…
— Я и говорю, надо снять с института.
— Ты очень умная, Маша. Даже мудрая какая-то.
— А что ты делаешь, Роб, когда видишь, что работать бессмысленно?
— Работаю.
— Ну и как, Робик?
— Все нормально.
Многие так работают в науке, заранее зная, что ничего не получится. Отрицательный результат — это тоже положительный результат. И я должна. Почему я считаю, что вижу лучше других?
— Что ты делаешь, Роб, когда видишь, что работать бессмысленно? Повтори.
— Работаю. Или делаю вид.
