«Может быть, еще все обойдется», — подумала я с тоской. Поверить в катастрофу равносильно тому, что ее накликать.
В зеркале я обнаружила, что улыбка по-прежнему плотно сидит на моем лице.
— Два месяца прошло, — изрекла я и сразу сообразила, что об этих двух месяцах лучше не вспоминать.
А времени было мало, обед двигался к концу, надо было что-то говорить. Но опять наступила пауза.
Потом мы еще немного пошутили.
Александр Петрович расплатился, потом поймал такси, отвез меня домой, обещал на днях позвонить.
— Позвоню, — пообещал он.
— Когда? — спросила я.
— Обязательно, — заверил он меня. — Об-бязательно. Ск-коро.
Иногда он вдруг начинал заикаться.
Он сел в машину и уехал.
Другие люди знали, что так будет. Только я не знала. Это меня и спасло. Теперь надо было никого ни в чем не винить и себя не жалеть. Слова «любовь была» можно сказать почти так же нечасто, как «любовь есть».
А мне осталось то, что было у меня всегда. Моя серая каменная улица, мои родители, моя сестра и то дело, которому я когда-то посвятила свою жизнь. В какой-то день, в какой-то час своего легкомыслия я его выбрала, исходя из тех соображений, что математика трудна и непонятна.
Мне осталась тоненькая бежевенькая папка и несколько стопок книг, из которых можно было сделать диссертацию, а можно было, подержав их на столе, собрать и спрятать в шкаф. Или, увязав в ровные пакеты, заложить в тахту, где хранились зимние вещи и пахло нафталином.
Осталось время, которое я еще могла безнаказанно лежать на тахте, пока в университете не решат меня выгнать и надо будет трудоустраиваться. Если бы можно было еще раз поменяться с Борисом Мониным. Он бы стал тем, кем должен был стать, а я бы работала лаборанткой, вела протоколы заседаний кафедры, распределяла нагрузки, отвечала на запросы деканата, ведала бы всей этой кафедральной бумажной бюрократией, которая сейчас, наверно, была не в лучшей виде, потому что Монина старались не затруднять. Обреченный мною на то, чтобы носить журналы на заседания, он слышал только «спасибо» и «пожалуйста» и «ради бога, извините». Но поменяться вce равно было нельзя.
Мне оставалась возможность встретиться когда-нибудь с его матерью. Хотя достаточно было того, что я встречалась с ним.
Лабораторию я получила внушительную. Пять комнат и кабинет с моей фамилией на дверях и опытная установка. Лаборанты.
Из окна кабинета видно, кто идет по двору. А по двору идет весь институт — тридцать лабораторий, опытный завод. И толпы командированных.
Командированные к нам не ходят: у нас им нечего делать. У нас пока стадия стекла, какая будет дальше стадия — неизвестно.
За окнами территория. Некоторые здания в кажущейся небрежности поставлены поперек двора, некоторые затиснуты в угол. Строилось по плану, но что-то привольное, бесшабашное есть во всем этом. Вдалеке завод у каменной ограды, легкое современное здание склада в центре двора, четыре скучных лабораторных корпуса по одному проекту, как четыре брата, а впереди всех — добротный, в традициях русской усадебной архитектуры, административный корпус, дом с колоннами. Все это выросло за последние пять лет, после майского Пленума.
Кругом на многие километры тянутся заборы и проволока — заводы, заводы и ТЭЦ. Молодые сотрудники много говорят о том, что было бы лучше жить среди сосен, на берегу реки, без индустриального пейзажа. Наверно. Другим отраслевым химическим институтам, также родившимся после майского Пленума, повезло больше. Но это мелочи. Важно, кто лучше работает, у кого больше отдача. Отдача — вот что. Остальное не главное — дырчатые навесы у подъездов, окна без переплетов, пластики. Но об этом у нас тоже много говорят, мы как раз те, кто создает эти пластики, синтетические волокна…
Я не была здесь с самого начала, не вкалывала со всеми, не мерзла, не ходила по грязи с мокрыми ногами, а приехала на готовое. И все-таки… Мы — НИИполимер, большая химия, боевое направление. Хочется, чтобы вокруг были яркие краски. А наши краски — коричневый цвет кирпича, серый цвет бетона и никакой — снега.
От дома с колоннами к лабораторному корпусу тянется широкий асфальт. Проходит группа девушек в комбинезонах, поворачивает в сторону завода, потом мужчины с желтыми и черными папками. Потом школьники с учительницей.
А вот идут двое, у них есть еще третий друг — это физики, отличные ребята. Если бы переманить их в нашу лабораторию, они обеспечили бы физический фронт работ. Тогда, может быть, можно было бы что-нибудь сообразить с темой № 2. С темой № 1 ничего не придумаешь никогда, даже если бы к нам в лабораторию пришел сам Менделеев, сам Штаудингер, сам Петров, сам Эйнштейн и сам папа Байер.
