— Тебе привет от Верочки Семеновой, — сказала я, — она говорит, что у вас одинаковые вкусы на соевые батончики.
Отец вопросительно посмотрел на меня сквозь очки, желая узнать, что еще говорит Верочка.
Если бы у меня было хоть немного больше сердца, если бы я хоть попробовала понять, что происходит, я бы, наверно, поняла, что творю и какой удар я наношу ему. Любимая дочь спуталась с развратником, бросила учение, потеряла себя. Потерять себя было самое страшное.
Отец улыбался, разговаривая со мной, и ничего не спрашивал. Ему было нелегко. В безграничном своем эгоизме, в безграничном жестокосердии я ничего не замечала.
Я спокойно продолжала обвинять маму и Надю, считая, что они доставляют отцу огорчения, а я одни радости. Их я обвиняла, что они его не щадят, а себя ни в чем не обвиняла. И где-то в эти минуты нашей мирной жизни в тихой квартире уже начинало погибать его сердце, уставшее от перегрузок, одной из которых была я.
Но пока еще никто ничего не знал о его сердце, пока существовала только легенда о его железном здоровье, ввиду чего он не нуждался в отдыхе и не брал отпуска. Ему, считалось, надо было только выспаться и больше ничего.
— Так ты ложись и спи, — говорила я ему, — а я заберу телефон к себе.
Я продолжала ждать звонка неизвестно откуда.
— А ты что будешь делать?
— Спать.
Я целыми днями лежала на тахте в своей комнате.
— Ты не спишь, — улыбался отец, — а только громко вздыхаешь. Знаешь, каково это слышать? Если бы у тебя был свой ребенок и он бы так вздыхал, ты бы знала.
— Извини, — отвечала я как последняя дрянь.
— Вздыхай на здоровье. Я пошутил. Давай перенесу телефон.
Нам с ним никто не звонил, мы с ним были вдвоем в целом Ленинграде. Прошел август.
И наступил сентябрь.
Все это время я ждала звонка. Прождав его целый август, я ждала его еще весь рабочий сентябрь, каждый день, каждый час, каждую минуту, боясь отлучиться от дома, выйти из комнаты. Домашним я не доверяла, боялась, что не позовут, когда он позвонит.
И дождалась. Он не бросил меня, как легко можно было предположить и каждый бы предположил, а голосом беспечным как сама беспечность предложил выйти к нему на свидание, на наше старое место, осведомившись, не забыла ли я, где оно находится, и не забыла ли я его самого. Я засмеялась.
И побежала на свидание под балконами, забыв о своем ожидании, об измученных родителях, о своих сомнениях. Все исчезло, осталось одно — он позвонил.
Он опять меня ждал на площади… моя верность и вера водворили его туда, теперь он не уйдет.
Подойдя к нему, я сказала:
— А вот и я, вот и ты.
Меня внезапно пронизало какое-то шутовство, я стала улыбаться.
Александр Петрович не заметил, как я улыбалась. Он взял меня за руку и сказал:
— Простишь меня? Прости.
Этих слов оказалось достаточно, чтобы я почувствовала себя счастливой.
Девяносто девять девушек из ста разобрались бы в этом простейшем случае легко, оценили бы ситуацию разумно, но я была сотая. Я стояла потрясенная, все слышала слово «прости».
— За что прощать?
— За то, что так получилось, — ответил он голосом, в котором только одна из ста могла услышать раскаяние.
— Не будем об этом, — попросила я, но улыбка опять легла на мое лицо и не сходила долго, несколько месяцев.
Это были те самые месяцы, которые ушли на то, чтобы я все-таки разобралась и осталась жива. Улыбка мне помогала.
Но когда я начинала так улыбаться, я еще этого не знала. Я думала, что это просто новая привычка нервного происхождения и скоро пройдет. Я пробовала снять эту улыбку с лица, но она не снималась. Я трогала лицо рукой и нащупывала улыбку.
Мы побрели по Кировскому проспекту.
— Ты работала? — спросил он.
Я улыбнулась и бойко ответила:
— Да. И сильно продвинулась вперед.
— Ну? — воскликнул он. — Я рад. Это над тобою висело, и я чувствовал себя виноватым.
— Бог с тобой, — запротестовала я, — при чем же ты.
— Я рад, — повторил он профессорски-солидно.
Мне захотелось побольше наврать.
— Я нашла ключ. Наверно, я ее скоро всю напишу, эту диссертейшн. Дело в методике.
— Звучит несколько общо, — сказал Александр Петрович.
Может быть, и в самом деле он чувствовал себя ответственным за мою академическую успеваемость, ведь он помог мне стать аспиранткой.
Я не знала и не могла знать.
Я посмотрела на него. Он наконец заметил улыбку.
— Ты какая-то странная, улыбаешься странно, — сказал он.
— Очень может быть, — ответила я, довольная действием улыбки.
— Разберемся, — продолжал он шутить.
И опять мы пришли в ресторан.
Я попробовала на официанте свою улыбку.
Александр Петрович спросил:
— Ты хотела его загипнотизировать?
— Я хотела, чтобы он быстрее принес еду, — сказала я.
— Он уже несет.
Все было как всегда. Оживление, тосты, угощение, шутки и вопросы.
И все-таки не так, как всегда. Это можно было приписать влиянию долгой разлуки, но, пока мы обедали, шутки и вопросы становились все реже и к концу обеда проступили большие паузы.
Я сидела, боялась шевельнуться, в первый раз, может быть, восприняв происходящее правильно, паузу как паузу и конец всему.
— Почему мы молчим как немые? — лучезарно улыбаясь, спросила я.
— Наверно, потому, что давно не виделись.
