— Делай, — процедил Эдик сквозь зубы, вытаскивая пачку долларов. Врачи сразу ожили и забегали. Если у больных в этой больнице еще оставалась хоть капля крови, ее наверняка высосали в этот черный для них день. Позже, выздоравливая и размышляя, прогуливаясь по коридорам больницы и видя бледные лица уцелевших еще больных, Эдик размышлял об этом своим еще отравленным мозгом, который не только отметил сходство крови и нефти, но и родство российских олигархов. Эдик от нечего делать даже разглядел новый социальный закон сохранения, столь очевидный и привычный, что его до него попросту не замечали, закон чисто российский, не действующий только за ее пределами — «сколько нефти, крови или денег выпьет российский олигарх, столько же крови, нефти и денег потеряет российский народ». Это же очевидно. Это от недоверия. Олигархи не верят, хапают и удирают. Общее богатство не растет, а неизбежно падает.
Но пока врачи вливали и кололи, пичкали лекарствами и поили микстурами…целых три дня, по истечении которых хирург, ощупывая опавшую опухоль посветлевшей кисти задумчиво сказал: — Вообще-то, за это чудо…следует Господа благодарить, если честно. Но мы… тоже старались, Эдуард Максимович. За такое в советские времена такую бы премию нам отвалили, что…
— Такую — никогда, — сказал Эдик, отдавая хирургу всю долларовую пачку. Денег не осталось, но врачи купили ему билет до Москвы на свои кровные, как другу, снабдив жареной курицей на пропитание.
Только в Москве Эдик окончательно понял смысл этой чертовой гангрены — горький, как полынь, тяжелой, как чугун — или остатки яда все еще туманили мозги? Понял, когда ему сообщили о смерти Пузырева.
Иван Иванович Пузырев вышел из Российского музея и остановился перед проезжей частью, на тротуаре, ожидая, когда подкатит его «Мерседес», который выруливал с автостоянки поодаль здания, вдохнул горьковатый, уже с привкусом осени, теплый воздух всей своей грудью — и получил три пули: две — в сердце, одну — в середину лба, от тормознувшего в двух шагах мотоциклиста на Хонде, в темном шлеме и перчатках. Пузырев умер мгновенно. Об асфальт стукнулся брошенный пистолет с глушителем, а взревевший мотоцикл унес убийцу в поток уличного движения, и все…
Брошенный пистолет системы «Вальтер» милиция изучила уж с не меньшим тщением, чем сам Пузырев изучал в свое время живописные раритеты перед реставрацией. Единственный след никуда не привел. Пистолет чистый, нигде не «засвечен», но Эдик, выслушав следователя, в отличие от него твердо знал, кто направил пули — проклятый убийца Онищенко. Сбрендивший полковник. Сбесившийся маньяк. Они все там, в ФСБ, люди с перекошенной психикой, привыкшие решать все проблемы насилием. Преступники в погонах.
Эдик понимал всю несправедливость подобных мыслей, но принадлежность Онищенко к ФСБ мешалась отнестись с доверием к следователям оттуда — дело это у милиции почти тут же забрало ФСБ. Полковник не мог раздвоиться, не мог убивать Эдика в степях и почти одновременно стрелять в Пузырева. У него был сообщник. Или сообщники. Стрелявший в Пузырева сам наверняка имел корочки ФСБ. Может быть, им был как раз этот худощавый майор, или его коллега, второй следователь с колючим недоверчивым взглядом? Они и допрашивали Эдика «тепленьким», чуть ли не с трапа самолета, привезя его в тесный кабинет на Лубянке. Только в смерти майора Гольцова подозревать их было нельзя — это сделал сам их главарь Онищенко. Труп Гольцова был найден на конспиративной квартире, по запаху, соседями. Смерть его наступила от удара по голове твердым тяжелым предметом, и она только опередила вторую, от большого количества снотворного в крови. ФСБ расследовало смерть коллеги уже с неделю и нащупало определенный след — кредитная карточка на четыреста тысяч долларов, найденная в квартире Гольцова. Она привела к Эдику, с чьего счета и были переведены деньги. Гражданин Поспелов заинтересовал гэбистов-следователей. Эдуард Максимович числился заместителем Российского музея и находился в командировке, но когда его начальника Пузырева уложил неизвестный киллер, этот Поспелов заинтересовал их так сильно, что фейсы забрали дело об убийстве Пузырева в свои руки и объединили их в одно.
Едва Эдик понял это, он затосковал и принялся разглядывать стены, холодные, серые и неприветливые. Когда следователи узнают, что и полковник Онищенко, с которым работал Эдик, тоже мертв, они посадят Эдика. Сразу же. А если подельники Онищенко — сразу и убьют. Слабое сердце — их вечная отмазка, им не привыкать. Но даже если честные опера — посадят в камеру непременно. Больше некого сажать. А он трупами обложился.
