А бедняга Эдик, которому родичи нагло врали, врали и врали — каждым жестом и взглядом и интонацией голоса — он тоже мыслил логично, как и положено ребенку, и потому воспитался этаким моральным уродцем, который верит людям. Он верил даже друзьям, верил обещаниям, он верил даже Президенту, хотя и не голосовал за него, больше того, он верил в дружбу, любовь, верность, честность и прочую бодягу, верил в семью, в Бога…да всем он верил, и пошел по жизни бульдозером, а кличка «наглый Эд» прилипала к нему с первой же встречи.
Осознав это, Эдик тем не менее сознавал, что меняться поздно, ибо горбатого только могила исправляет. Даже измена жены и ее уход к Андрею вместе с сыном не могли заставить его думать о людях иначе, чем его воспитали. Это он виноват. Он не туда смотрел. Он смотрел на жену и сына. И потому не мог видеть, куда все идет. И кто вообще ведет семью. Оказалось, ее вела жена, и вела туда, куда ей надо. Что ж, он учел и эту свою ошибку.
В третий раз, при создании этой насквозь лживой семьи, он уже не мог допустить ошибку просто по определению — ибо теперь он смотрел, как и подобает россу, вперед, смотрел, куда вести семью — и как он мог ошибиться? Он же постоянно видел, куда идет. К росту, жизни и процветанию новой семьи. Как не кривлялись мальчишки, он не смотрел на их кривляния. Но смотри, не смотри, а они цепляли и мешали все сильней — и на место жены могла встать только та, что способна отбить их наскоки.
— …размечтались… — ворчал Эдик, прижимаясь спиной к дверям. — Маму им подавай…а вот это видели? — Он показал сыновьям фигу.
— А почему? — заныл Витька. — Нам тетя Люда нравится. Хорошая мама.
— И тебе она нравится, пап, — уличил Коля. — Раз ты с ней спишь.
— Я не спал. Я утешал. А если и спал, и что? Я и с котом сплю, и что? Он тоже мама?
Сыновья задумались.
— Это кот с тобой спит, — возразил Витька. — Он с кем хочешь спит, и с нами, и с дедом, и с Джульбарсом спит.
— Он гад. Он сам по себе, ты сам говорил, — добавил Коля. — А с тетей Людой ты сам спишь. Значит, она мама… — но голос его упал. Осознал неубедительность довода. Кот с кем хотел, с тем и спал — так он, что? Папа? Он кот и сволочь, а папа есть папа.
— Короче, оба заткнулись, — сказал Эдик. — Когда тетя Люда оденется и выйдет, вежливо поздороваетесь и назовете тетей Людой. А пока выкладывайте новости. С чем прибежали?
— Ну-у… — заныли сыновья, но папа стоял скалой, разглядывая потолок, выдерживая невидимое давление, пока не ощутил спиной, как зашевелилась дверь.
— Хватит ныть. Выкладывайте новости, — сказал он, отходя в сторону.
Людочка вышла, розовая от смущения, и услышала унылое: — Здрассть, теть Люд.
— Рада вас видеть, — сказала в пол Людочка, усаживаясь за свой секретарский стол.
— Деньги кончились, — сказал Коля.
— И мы соскучились, — сказал неуверенно Витя.
— Ага! — обрадовался Эдик. — Я почему-то по вам не скучаю. А почему? Я делом занят. Я бьюсь с окружающим нас миром и вырываю у него трудовую копейку для семьи. А что же сыновья? Вместо того, чтобы поддержать и помочь бедному папе, они маются от безделья. Им скучно. Папа их еще развлекать должен. Людмила Марковна наверняка сомневается — а мои ли вы сыновья?
— Я не сомневаюсь, — залепетала Людмила Марковна.
— Мы бассейн выкопали! — Возмущенный Витька отбивался от обвинений в безделье. — И еще погреб. И блиндаж. И окопы. Я и не скучал. Это я так просто сказал.
— Тогда молодец, сынок, — озадаченно сказал Эдик. Врать мальчишки разучились сразу, едва поверили, что папа в детстве не врал…но и выкопать бассейн на за несколько дней никак не могли. Включая и все прочее.
— Вы впятером копали, с Джульбарсом и Марьей Антоновной? Может, и кот помогал?
— Нет, не кот. Мы экскаватором. За два дня. Его дед нанял. Потому и деньги вышли.
— Ясно, — сказал Эдик, осознав, что майор не выдержал. Отступил-таки перед превосходящими силами противника. — Я же говорил — если я задерживаюсь, деньги спрашивайте у Иван Иваныча…или у тети Люды.
— А мы у ней спрашивали. Еще позавчера, когда тебя не было. Пять тысяч всего.
— Долларов! — возмутилась Людочка. — Эдуард Максимович, откуда у меня такие деньги? При зарплате в двести долларов.
— Двести? — удивился Эдик. Ну и Пузырев.
— И ту задерживают…Если б не Иван Иваныч… — Людочка снова покраснела.
— И долго задерживают? Надо разобраться с таким безобразием, — сказал Эдик, сознавая с горечью, как тяжело придется без Пузырева.
— Долго, — сказала Людочка. — Никто в музее и не помнит. По-моему, за тринадцать лет ни разу зарплату не выдавали. Если б не Иван Иваныч…
Эдик вздохнул. При таком положении дел за судьбу российской культуры можно быть спокойным — она уже умерла.
