Разобраться с финансами Российского музея было и очень просто, и очень сложно. В официальной бухгалтерии Эдик и разбираться не пытался — на это существует главный бухгалтер, и так все просто — одни долги. Сложнее было понять — сколько денег хапнул Пузырев, и еще сложнее — где он их заныкал. Где левые деньги, черный нал, неучтенный никакой бухгалтерией? Сколько их, денег? Ведь за пару лет они с Пузыревым продали почти весь Российский музей, а также все картины, поступавшие на реставрацию из других музеев. Конечно, толкал «копии» Пузырев по дешевке, Эдик в этом не сомневался. Оба, директор и заместитель, понимали, что скопление «копий» в запасниках музея, в хранилищах и подсобках допускать опасно. При всей вере в людей Эдик не забывал о существовании правоохранительных органов, которые запросто, в силу узости мышления, ограниченного рамками довольно злобных законов, могут перепутать спасение и размножение шедевров живописи с их злостным и наглым расхищением. Запросто перепутают. Продажу ограничивала, сдерживала только природная жадность директора, но хранить в музее около десятка копий — дальше такого подвига жадность его не рисковала заходить. Картин продано достаточно, однако Эдик догадывался и о расходах Пузырева на чиновников и разрешения на организацию и зарплату — достаточно великих, чтобы поглощать большую часть прибыли от картин. Что-то Пузырев и в карман клал, но блондинки вряд ли позволят уж очень разбухнуть этому карману. Нет, не эти деньги интересовали Эдика, а другие, которые хлынули после рекламных акций в Дъеппе и Лондоне. Можно только гадать — какие деньги предлагали Пузыреву за «копии» Российского музея после них. Судя по деньгам, что перепадали и Эдику, хлынул настоящий денежный ливень. Где та бочка, куда он стек? Где закопана?
Конечно, какой-то доход приносили и разъездные выставки, но только те, что ездили по заграницам, внутри страны катались больше в убыток. Частные предприниматели, что и возились с ними, после двух-трех туров по родной стране, расторгали договоры с Российским музеем, соглашаясь только на заграничные туры. Внутренние выставки приходилось оплачивать самому музею, чистая благотворительность, и Пузырев давно бы ее прекратил, если б не нытье заместителя и благосклонные взгляды чиновников из Минкульта. Скрепя сердце, Пузырев соглашался, что только они, эти выставки, оправдывают деятельность Российского музея — и даже — защищают ее. Пусть и не в глазах закона, а в собственных, а это — как убеждал Эдик — гораздо порой важнее. В данном случае — уж точно. Особенно, когда пошли миллионы долларов. Прикидывая и так, и эдак, Эдик приходил к выводу, что у Пузыря должно скопиться не меньше двадцатки. В смысле, миллионов. Это если оценивать те копии, что он спихивал в отсутствии заместителя, за какой-нибудь стольник. В смысле, сто тысяч. Так утверждал сам Пузырев, а Эдика приучили верить людям. Эти деньги необходимо было найти. Не из жадности и корысти — к деньгам Эдик относился как всякий человек дела скорее как к инструменту, своего рода рычагу, который необходим для опрокидывания валунов проблем. Нет, деньги необходимо было найти скорее по другой причине — они должны были лечь в фундамент того нового здания российской культуры, который и выстраивала работа музея. Без этой сваи постройка, выложенная Эдиком и Пузыревым, может попросту рухнуть. Ведь существовала и точка зрения Пузырева, которую он не высказывал, но она, однако, просвечивала во всех его спорах с Эдиком — что они попросту разворовывают достояние народа, продают шедевры живописи за границу и набивают карманы, пользуясь случаем, и такую точку зрения охотно поддержали бы недобросовестные работники правоохранительных органов, и быть может, еще и поддержат, обрадуются, если Эдик перестанет предпринимать чудовищные усилия по отстаиванию своей точки зрения — они с Пузыревым спасают российскую культуру. Иначе, Эдик и впрямь начинал верить, что он вор. Ведь дело, если разобраться, только в этом. Раньше земля была плоской и неподвижной, и Солнце летало вокруг нее только потому, что люди в это поверили. Эдик верил людям. Они же верят только в то, что приносит выгоду, монету, чистоган, и вовсе не вопли Галилея в подвалах св. Инквизиции или жаропрочность трудов Коперника в их же кострах заставила людей повернуть острие веры, а дешевизна золота и пряностей с кораблей Магеллана, обогнувших вокруг света. Люди будут верить Эдику, пока он сам в себя верит. Но верить себе — значит действовать, то есть вкладывать деньги в российскую культуру. Конечно, под контролем Эдика. Он необходим, раз государство настолько тупое и беспомощное, что любой эдик может украсть у него хоть деньги, хоть нефть, хоть лес и рыбу, хоть что…даже Третьяковскую галерею вместе с Эрмитажем, не говоря уже о разворованном Российском музее. Эдик вернее присмотрит за деньгами. Но где они?
