Изо дня в день шерстя бумаги Пузырева, Эдик не находил их следов. Если Пузырев и имел счета в зарубежных банках, то запрятал их так, что и сам бы не нашел. Тем более Эдик. Однако, помня любовь покойного к наличности, он продолжал искать, и постепенно в голове, как фотография в проявителе, забрезжила смутная картинка пузыревской — теперь людочкиной — дачи. Например, он с удивлением узнал о рухнувших планах секретарши выскочить замуж за Пузырева, и о его намерении развестись с женой. Еще соображение, технического вроде бы характера — Пузырев всегда ездил на дачу к Людочке с «толстым» дипломатом, называемом еще среди сотрудников музея «денежным кейсом». Имелся еще и тонкий, обычный кейс — для документов, но деньги Пузырев доставал всегда только из «толстого». Эдик отлично и сам это помнил, каждый раз вырывая свои деньги со скандалом и руганью. Как и все новые русские совки, Пузырев до последней возможности тянул с выплатами, особенно зарплаты. Простая мысль, что людям за труд надо платить, с великим трудом пробивала путь в головах новых совков, Эдик знал это и не стеснялся проталкивать ее в голову Пузырева чуть ли не пинками. Сам бы потом спасибо сказал, если б успел.
Решив проверить эту гипотезу, Эдик напросился к Людочке в гости. Та явно не подозревала, что на даче могут быть запрятаны пузыревские сокровища, поэтому вопросы Эдика быстро превратили его визит в вечер воспоминаний. Во время беглого осмотра дачи эти воспоминания сыпались, как слезы по щекам секретарши. Беглый осмотр ничего не дал, кроме информации о любимых местах отдыха Иван Иваныча. Потом, в доме, пришлось узнать, чем любил ужинать Иван Иваныч, чего пил вечером — коньяк, и чего утром — кофе со сливками — в виде людочкиного нытья этот Пузырев изрядно достал Эдика, однако новость л новой черте Пузырева — любви к физическому труду — настолько насторожила Эдика, что он решил попозже вернуться в гараж и осмотреть сие поле битвы еще раз. Помнится, Пузырь считал труд непобедимым врагом, признаваясь с мужеством побежденного, что всей работы не переделать — так стоит ли начинать? Лично отремонтировать в гараже бетонный пол — на этот бранный подвиг Пузыря могла толкнуть только огромная куча денег.
Выбраться в гараж пришлось только глубокой ночью. Нахлынувшие воспоминания так раскуксили блондинку Люду, что потребовалось утешить ее не только словами. Пустота, которую ощущала Людочка после смерти своего начальника, жаждала заполнения. Пришлось заполнять, хотя Эдика и грызла малость совесть за измену бывшей жене. Так она, поганка, и грызла хозяина до тех пор, пока не увидела пузыревскую кучу денег и не открыла в изумлении свой зубатый рот.
Тайник находился в задней части гаража, в полу за смотровой ямой. Пол квадратился бетонными плитами размером метр на метр, серо-белыми в свете ручного фонарика, но в одной из плит темнела утопленная вглубь железка. Так и эдак промучившись, Эдик углядел железный ломик, стоявший в углу, вставил его в железку, потянул — и плита неожиданно легко встала на ребро. Открылась бугристая бледная зелень денежной поверхности. Американские деньги, в пачках и целлофане в неверном свете фонарика показались поначалу просто мусором, чему поспособствовал сырой затхлый запах плесени. Эдик с горечью подумал о воплотившихся в эту кучу дерьма — для самого Пузырева — страхах и надеждах, жадности и хитрости, усилий и обмана…вот она, цель пузыревской жизни, куча дерьма, любовно закопанная и спрятанная. А сколько раз Эдик твердил ему о российской культуре, которая загибается прямо на глазах. Ну, ничего — уж в Российском музее они теперь мухами залетают, румяные и радостные. Он не такой олух, как Пузырь. Он давно знаком с грустной и горькой истиной — все остается людям. Эти слова должны стоять на книге доходов любого олигарха. Не умнее ли отдавать это все, пока живой, отдавать по своему желанию, смеясь над будущим нищим Эдиком, который захапает захапанное тобой? Когда Эдуард Поспелов падет на поле брани российского бизнеса, пробитый пулей очередного Онищенко, он должен пасть нищим и счастливым. Только нищие умирают легко. Им нечего терять.
