— Звучит вроде разумно. Но вы понимаете, что авторитет российского музея ваша музея если не повалит, то наверняка изрядно расшатает? Чтобы восстановить доверие и компенсировать потери вы просто обязаны отстегивать сне двадцать процентов вообще со всей прибыли. Как минимум. Если всерьез хотите сотрудничать.
Макаров надолго замолчал — хороший признак. Трубку же не бросил. Значит, Эдик верно чувствует положение вещей. Он же верит людям. Наконец, Макаров вздохнул:
— Нет, не пойдет. Меня просто… — Он замолчал уже ненадолго. Еще раз вздохнул. — Даже за пятнадцать процентов, если я соглашусь, меня… наверняка в больницу на неделю закатают. С тяжкими телесными… а уж за двадцать… Давайте откровенно — мы предварительно обсуждали вопрос… в узком кругу. Не буду темнить, раз вы так настроены, потолок — это десять процентов. Но со всех прибылей, хоть бухгалтера вашего присылайте. Но от вас тоже — полное сотрудничество и прикрытие.
— Ишь, чего захотели! — возмутился Эдик. — Да вы наглец, батенька. Двадцать — это я из великодушия сказал. На свободу, знаете, хочется. Я даже не видел ваших копий. Может они и впрямь выглядят, как копии? Вы понимаете, как я рискую? Я могу вообще потерять свои доходы, если свяжусь с вами. Бренд, торговая марка Российского музея стоит больше всех ваших доходов. Пожалуй, мне придется подумать о том, чтобы избавится от прокурора своими средствами. Дешевле встанет.
— Копии, конечно… того… — пробормотал Макаров, — ну, явные копии… У нас же нет мастеров вашего класса и ваших технологий. Пузырев ни в какую не шел на сотрудничество. Если вы… согласны поделиться технологиями… ну… поднатаскать наших мастеров мы повысим качество…
— Присылайте в мой центр хоть бригаду — научим и поделимся. Иван Иваныч вел другую политику. Я же стою за объединение культуры. Под началом Российского музея. Ваши доходы настолько возрастут, что двадцать процентов покажутся вам смешными…
— Тогда мы согласны, — торопливо вставил Макаров. — Само собой.
Эдик его понимал. Предложение поделиться технологиями ошарашило Макарова. Он сломался как от нокаута, как сломались монголы, которые тащились следом за упрямыми россами.
— Тогда двадцать процентов ваши.
— И запасники Эрмитажа за двадцать? — насмешливо спросил Эдик.
— Нет, что вы! Пополам, а? Выбирайте. Что сочтете нужным.
— Это в будущем, — отрезал Эдик. — Когда научитесь рисовать, будем делить доходы от реставрации хоть и поровну. А пока только двадцать процентов. Вам. И я выбираю, что надо.
— Хорошо, согласен, — сказал Макаров, изобразив некоторое раздумье. Впрочем оно было таким коротким, что Эдик решил нажать еще.
— Я рад, что мы оба нашли, наконец, общий язык… — сухо сказал он, — в вопросе прогресса российской культуры… которая у вас, увы, не на высоте оказалась. Ну ладно, со мной «косяк» вы упороли не такой большой, мы договорились. А вот с Пузыревым? Вы бы ей хоть пенсию назначили. Это ваш, ваш «косяк».
Очень, очень долгое молчание Макарова сказало Эдику все. Да, как слабо он еще верит людям, оказывается. Хуторковский был прав. Макаров наконец откашлялся и неуверенно сказал:
— ну… мы вообще-то… говорили… как бы… в общем, мы хотели собрать… э-э… какую-то сумму. Помочь вдове. Такое горе. Вдове нашего коллеги, так сказать.
— Хорошо, пусть будет сумма. За «косяки» надо платить. Хоть полтинник отстегните.
— Полтинник — это пятьдесят тысяч?! — Макаров поперхнулся.
— О, Господи, с кем я связался… — пробормотал Эдик. — Нет, это не пятьдесят тысяч.
— Неужели… пять лимонов?! — простонал Макаров. — Но это… чересчур много… Вдова не лопнет?
— Не лопнет. И не подавится. И ладно, пусть будет пять лимонов. Долларов, надеюсь. Косяк, кстати тоже… не маленький. Неудивительно, что Европа не желает иметь с вами дело.
— Если вы настаиваете, мы… э-э… поможем вдове. Но не сразу же. Откуда у нас такие деньги. Попозже, обещаю. Но вы… вы поймите и нас, Эдуард Максимович. Мы же тоже хотим, чтобы по культурному, и мы пытались договориться… но извините… так наезжать намертво, как Пузырев… а что бы вы сделали на нашем месте?
— Я не тот человек, который мог бы оказаться на вашем месте. Я бы все равно попытался договориться. Но… я вас могу понять. Я больше вашего имел дело с Иван Иванычем. Тут он был не прав. Вы все-таки Эрмитаж.
— Вот именно! — обрадовался эрмитажник. — Если б даже бумеранги проехали мимо… ну, вы ж понимаете? Мы просто защищались.
— Только это вас и может извинить… отчасти, — сурово сказал Эдик. — Но почему должна страдать безвинная вдова?
— Она не пострадает, Эдуард Максимович. Вы правы, лучше по культурному. Да, надо, надо нам работать… э-э, над культурой… даже в мелочах.
— Вот именно… мелочей тем более не бывает. Или вы думаете, что пытки, которые применяет ваш волчара, тоже мелочи?
— Не может быть! — поразился Макаров. — Пытки? Троекуров?!
— Представьте себе, — обиженно сказал Эдик. — Такого даже от вас я не ожидал.
— Не может быть… — разволновался Макаров, — не могу поверить. Он же придурок, он пальцем никого не трогает, все только по закону… неужели он вас бил?!
