— Нет, — вынужден был признать Эдик. — Но… тем не менее. Пытки бывают разные. И этот ваш косяк простить трудней всего… даже не знаю…
— Это не мы… — заныл Макаров, — гадом буду… он с ума сошел.
— Все равно, это ваш косяк, — отрезал Эдик. — Вы мне в душу плюнули. Я тут стараюсь, блин, для российской культуры, а вы…
— Ну, что вы еще хотите? — уныло спросил Макаров.
— Не перебивайте. Так вот, я тут стараюсь, стараюсь, а меня, как последнего бомжа… разве не обидно?
Макаров молчал, и Эдик успокоился.
— Короче, я хочу восстановить самоуважение, понятно? В общем, организуйте мне орден. И чтоб не какой-то там второсортный…
— Орден? — обрадовался Макаров. — Да какой разговор! Что ж вы сразу не сказали? Вам какой?
— Чтоб сверкал. Брюликов побольше…
— Андрея Первозванного — пойдет? Дорого, но я лично сделаю. Организую, во что бы то ни стало.
— Ну, этот пойдет, — решил Эдик. Название явно знакомое, значит орден достаточно ценный. — А вы сумеете?
— Ну, еще бы… — самодовольно сказал Макаров, — президент России, как вы знаете, из Питера. К нашему мнению прислушивается… Буду счастлив возместить, так сказать, ваши моральные потери. Пытки… кто бы мог подумать? Примите наши извинения за этого… ну, что с прокурора взять? Мы его оттащим от вас, уже на днях, отвечаю. Это все?
— Надеюсь. — Эдик хмыкнул. — Сначала посмотрю, как вы сумеете вырвать меня из его пасти.
— Не беспокойтесь, ха-ха… сам выплюнет… — заверил Макаров. — Вы не знаете, как я рад, что мы договорились, наконец.
— Я тоже, — вежливо сказал Эдик. Он сомневался, что прокурор так легко выпустит его, но Макаров оказался прав. Буквально через два дня дело у следователя Прокуратуры забрали в ФСБ и тут же закрыли за отсутствием состава преступления, однако эти два страшных дня дались Эдику очень дорого. Прокурор где-то раздобыл японский цифровой квадрофон и очень качественные, под стать «вертушке», записи садиста. Увидев в комнате для допроса расставленные по углам звуковые колонки, Эдик вдруг пал духом. Он уже настроился на свободу — но кошмар застенка грозил только усилиться. Ему не пришло в голову, что судебная машина неповоротлива, и отданная команда не сразу дойдет до исполнителя. Конвоир как обычно приковал его к железному табурету и ушел.
— Ну так как? — жизнерадостно спросил прокурор, чисто выбритый и наодеколоненный. — Будем признаваться или будем запираться, гражданин Поспелов?
Прокурорские пальцы, чуть помедлив, выпустили авторучку и переместились к кнопке включения на японской сверкающей звуковой машине, и Эдик впервые пожалел о том, что отказался от присутствия на допросах своего адвоката. Чума бы мигом просек, как действует на Эдика музыкальный фон допроса, и нашел бы способы заставить прокурора прекратить посторонние шумы. Музобоязнь — язва, а их нормальные люди скрывают. Эдик нормальный. И потому даже от адвоката стремился скрыть свое сумасшествие, точнее — аллергию на Распроповича.
Палец прокурора уперся в кнопку, и Эдик не выдержал:
— Будем признаваться, хорошо.
— Наконец-то. — Троекуров некоторое время удивленно и подозрительно вглядывался в лицо пленника, поигрывая пальцем на кнопке, и Эдик торопливо сказал:
— Я признаю, что продал весь Российский музей, часть Третьяковки и Эрмитажа, правда, пока маленькую часть… к сожалению…
— Погодите, я запишу, — прокурор взял ручку, придвинул бумагу. — Подробнее, с именами, датами… Нет, лучше, если вы сами запишите свои показания. И почему — к сожалению?
— Тогда бы меня вообще не посадили, — сказал Эдик. — Я хапнул слишком мало. Но я исправлюсь.
Прокурор озадаченно сдвинул брови.
— Так вы будете писать?
— Нет. И подписывать ничего не буду. Меня все равно выпустят, — выпалил Эдик, обозлясь на самого себя. — Я бы давно был на свободе, если б не вы. Разве вам мало предлагал Чума?
— Значит, послушаем музыку, — прокурор усмехнулся. — Должен же хоть кто-то в Прокуратуре быть неподкупным.
Музыка, хлынувшая из шести динамиков сбила с табурета Эдика не хуже взвода омоновцев, под невидимыми ударами которых его бы трясло и корчило точно так же, как от убойной этой музыки. Подлый прокурор закрыл глаза и наслаждался, или вид такой слепил, но Эдик все равно этого не видел, его рвало желчью и корчило. Когда на губах запузырилась пена, а хрипы вклинивались в смычковые трели слишком явственно, прокурор выключил виолончель и сухо спросил:
— Будем говорить? Или послушаем музыку?
— Я — росток новой жизни… — прохрипел полубеспамятный Эдик, — за мной стоит Христос…
— Значит, музыка, — прокурор снова нажал кнопку. Он явно не понимал, что имел в виду Эдик. И в конце допроса, уже в спину Эдика, которого уволакивали под руки два конвоира, посоветовал не косить под сумасшедшего, изображая из себя Иисуса Христа. Поэтому Эдик на последнем пыточном допросе попытался в отчаянии объяснить, глядя остановившимися глазами на палец прокурора, ласкающий музыкальную кнопку.
