— Попросишь? — повторила Елисава. Ей казалось даже странным, что он просит ее, хотя сам может сделать все, что только захочет.
— Ярослав Киевский, само собой, не обрадуется, когда узнает, что мы тут наделали. И спор наш в Луках не кончится. Я и за Смоленск буду биться, а дадут боги сил — и за Киев.
— За Киев? — в изумлении повторила Елисава.
— Мой отец из сыновей Владимира и Рогнеды был старшим, ему и наследство первому причитается. Может, из Ярославова гнезда я с тобой одной родственную любовь имею, как должно быть, а братья твои меня оборотнем и зверем лесным почитают. Трудно нам будет друг в друге братьев увидеть. И я тебя вот о чем попрошу: не вмешивайся и мужу — кто бы им ни оказался — не давай. Пойми, сестра: если Ярослав Киевский наш, Изяславов, род под корень изведет, как все другие роды извел, этого ему никакие боги уже не спустят — ни старые, ни новые. Слишком много родной крови он пролил, слишком долго терпение богов испытывал — еще немного, и не стерпят боги, и сам его род с земли исчезнет без следа. Не помогай ему и братьям свой же род погубить.
— Я не стану помогать, — прошептала Елисава, вспомнив все то, что узнала от Всеслава и о чем уже не могла не думать.
— Конечно, не один твой отец виноват, не он это начал.
— Это правда! — горячо воскликнула Елисава. — И Владимир Старый двух братьев убил. И сыновья Игоря, и сыновья Рюрика, говорят, между собой дрались.
— Слишком давно это началось, и не на Руси даже. Сам Рюрик на Русь проклятие родовое принес. Проклятие его было в том, чтобы братья ради власти и наследства враждовали и убивали друг друга, кровь свою проливали, и наложено было проклятие на семь поколений. И как в Игорев род гривна попала, то и проклятие сюда принесла. Сыновья Владимира были седьмым коленом. К нему и твой отец принадлежит. И мой дед Изяслав принадлежал. Но мы с тобой уже из-под тучи вышли и можем вовсе от проклятия род освободить.
— Мы можем? — Елисава схватила его за руку. — Неужели? Но как? Я на все готова, лишь бы этого больше не было! У меня шесть братьев! Я не хочу, чтобы они друг друга убивали!
— Совсем снять его не выйдет, даже мой кормилец, вуй Беловод, путей к тому не нашел. А он знатный волхв, ему и на этом, и на Том Свете все тропы открыты. Но можно смягчить проклятие. Враждовать наследники Рюрика будут и дальше, и твоих братьев эта вражда не минует, но смерти друг другу желать уже не станут. Кончается наше прямое родство. От Игорева рода только Ярославичи и Изяславичи остались, и то между мной и тобой — пять колен родства. Было бы еще два — женился бы я сам на тебе, и делу конец. — Всеслав усмехнулся. — Да пока нельзя. Но появятся у твоих братьев дети — и у меня дети есть, — у них уже будет седьмая степень родства, так что им жениться между собой можно будет. И укрепим мы род Игоря на Руси. А чтобы проклятие не вернулось — это от тебя зависит, сестра.
— Что от меня зависит?
— Смотри, что покажу.
Всеслав расстегнул плащ, сбросил его с плеч прямо на землю, и Елисава увидела на его груди широкую золотую гривну. Всеслав снял ее и на ладонях подал ей. Она же не решилась прикоснуться к драгоценности и только в изумлении рассматривала ее. Такого княжна не видела никогда. Ни среди приданого матери, ни среди воинской добычи отца, ни даже среди византийских и восточных сокровищ Харальда ничего подобного не было. Гривна состояла из трех золотых обручей, соединенных плетением золотой проволоки, и украшали ее литые головки змеев. Веса, вероятно, в ней было около трех марок, а сколько она могла бы стоить в серебре, Елисава даже не пыталась представить.
— Беловоду открылось, что тридцать два раза эту вещь по наследству передавали, — тихо сказал Всеслав, и Елисава похолодела, представив, сколько же лет вещи, повидавшей тридцать поколений хозяев. — И семь поколений — от Рюрика до Бориса Владимировича — она на себе проклятие несла. Борис, твой стрый, а мой дед двоюродный, от отца, Владимира Святославича, ее по наследству получил. Больше всех Владимир Бориса любил, его после себя хотел видеть владыкой над всем родом и тем погубил сына. В этой гривне и удача нашего рода, и проклятие. У Владимира хватило удачи, чтобы проклятие переломить, хотя и он ему дань отдал, когда Ярополка погубил. Думал любимому сыну удачу передать, а передал только проклятие. Бориса новая вера погубила — учили его любить обидчиков и повиноваться судьбе безропотно. Вот он и повиновался, сложив голову, а гривну убийцы забрали.
— Я слышала об этом. Но неужели это она и есть? — Елисава в ужасе смотрела, не веря, что перед ней та самая золотая гривна из родовых преданий, политая кровью струя Бориса.
— Да где ж теперь другую такую найдешь? Она, может, на всем свете такая одна.
— И как она к тебе попала?
— Долго рассказывать. Но я ее у себя держать не хочу. Проклятие в ней задремало, но не умерло. Если еще раз правнук Игоря кровь своего родича прольет, пока гривна в Игоревом роду, — проклятие проснется и еще семь поколений брат брата будет убивать. Потому и отдаю ее тебе.
