Обошлось без приключений. Эти места были мало населены, а княжеская власть вообще сюда еще не добралась, погостов не поставила и воевод не посадила. Изредка над рекой показывались серые крыши маленьких избушек: три, пять, редко семь или восемь — такая весь считалась большой. Людей Елисава почти не замечала: при виде огромного, по здешним меркам, войска в две сотни варягов жители скрывались с глаз, и лишь изредка глупый пастушок в длинной серой рубашке, разинув рот, глазел на толпу незнакомцев, не догадавшись спрятаться. Но возле весей Харальд не останавливался. Дать приют ему и дружине они все равно не смогли бы, а добыча из пары коров и трех мешков зерна не стоила того, чтобы ссориться с местным населением. Сейчас для него главным было другое — как можно быстрее уйти, и он не собирался рисковать огромными сокровищами ради ерундовой добычи. Благодаря золоту, припасов у Харальда хватало своих. На ночлег останавливались где-нибудь на луговине; разводили костры, для Елисавы и Харальда ставили шатры, а хирдманы прекрасно спали прямо на земле, на войлочных кошмах и овчинах, завернувшись в плащи.
Ни днем, ни вечерами Елисава почти не общалась с Харальдом. Он, конечно, был не прочь завести разговор, но не настаивал, когда Елисава отвечала ему односложно и отворачивалась.
— Ты обижаешься на меня, Эллисив? — спросил он однажды.
— Нет.
— Тогда почему ты не хочешь разговаривать со мной?
— Просто не хочу.
— Ты так себя ведешь, будто я тебя похитил.
— А разве это не так?
— Ты сама захотела поехать со мной. Ты могла бы остаться.
— Я не могла остаться. Это ты все так устроил, что если бы я осталась, то… Тебя нельзя отпускать одного ходить по Руси.
— А здесь еще Русь? — Харальд поднял голову, отвернулся от слепящего пламени костра и посмотрел на лес, неровной черной кромкой отрезавший землю от темно-синего неба.
— Не знаю.
На самом деле за эти дни Елисава, непрестанно думая все о том же, поняла, почему она все-таки поехала с Харальдом. Тревога о нем и о тех, с кем он может столкнуться, была не главной причиной. Увидев его снова, она не захотела с ним расстаться. Во всяком случае, так быстро и в такой тревожной обстановке. Она прекрасно понимала, что он собой представляет: тщеславный, самоуверенный, самовлюбленный, наглый, дерзкий, упрямый, жадный до чужого добра, хитрый и коварный — в нем словно собралось все дурное, что доставило его соплеменникам их злую славу в последние три века. Но при этом он обладал умом, отвагой, силой, стойкостью, доблестью — тем, что обеспечило норманнам их победы, подарило богатство и власть над миром, от Британии до Иерусалима. Могучий, опытный и умелый воин, сильнейший из всех, кого она знала, воплощая в себе все их самые хорошие и самые дурные стороны, Харальд был истинным королем викингов. Едва ли где в мире сыщется еще один такой. Дружина обожала своего вождя и готова была идти за ним хоть на край света. К тому же Харальд был красив, статен, слагал стихи, умел подать себя и произвести впечатление на женщин, что обеспечивало ему благосклонность многих — от княгини Ингигерды до византийской императрицы Зоэ — и чем он беззастенчиво пользовался. И все же, как иногда казалось Елисаве, в его душе жило что-то хорошее. Возможно, наглость и коварство, рожденные необходимостью выжить и занять в суровой борьбе достойное место под солнцем, не задавили окончательно искру Божьего света в его сердце. А может, само тщеславие, желание хорошо выглядеть перед людьми и внушать им восхищение, заставляло его поступать великодушно и благородно — и это был тот редкий случай, когда тщеславие приносило человеку пользу и делало его лучше.
