Снова погрузив все имущество в ладьи, дружина двинулась по озеру на север. Путь продолжался три дня, с остановками на ночь. Из озера Пено вышли в озеро Вселуг, начинавшееся за северным краем первого и его небольшими протоками, а дальше лежали верховья реки Волги. После Дождей вода и здесь поднялась, и можно было идти почти до самых истоков, но всего через один «роздых» река закончилась. Теперь предстоял еще один волок, из Волги в Стабенку, приток Полы, текущей в Ильмень. Волок, к счастью, был короткий — еще один «роздых». Отдохнув за ночь, хирдманы вырубили утром в лесу нужное количество бревен, очистили их от сучьев и приступили к делу.
Груз опять переносили на себе: мешки в заплечных крошнях, а бочонки с сокровищами — на носилках, сделанных из веревок и жердей, вырубленных в ближайших зарослях. Бочонки были весьма тяжелы, и за носилки брались по двое с каждой стороны. Бочонков насчитывалось два десятка, то есть Харальд действительно вез с собой все монеты и драгоценные изделия. Не взял только ткани и оружие, но их, как сказали Елисаве, он еще из Ладоги отослал с надежным человеком в Норвегию.
Сама Елисава с боярынями и челядинками прошла до реки вместе с хирдманами, расчищавшими тропу волока, и устроилась там, на бочонках в ожидании, когда будут перетащены ладьи. Поскольку волок был коротким, княжна надеялась, что с ним справятся за один день и, возможно, еще до темноты им удастся проделать хотя бы кусочек пути. Ей надоели дикие леса, где села вроде Хотьшина считались большими и богатыми, хотелось снова оказаться в обжитых местах, — несмотря на то что эти обжитые места обещали ей еще немало тревог и беспокойства.
— Раз! Раз! Толкай! — кричали вдали. Это двигалась из-за рощи первая ладья.
Елисава оглянулась: хирдманы, в залатанных рубашках, где под иными заплатами скрывались шрамы той же длины, мокрые от пота, хотя было довольно прохладно, с подобранными волосами, красные от натуги, с яростно искаженными лицами, в десятки рук толкали ладью, а двое бегом несли заднее поперечное бревно, чтобы подложить его перед судном. Потом делали короткий перерыв, чтобы перенести продольные бревна, а после все начинали заново. До Елисавы изредка долетали выкрики — азартные, досадливые, торжествующие, бранные. За время путешествия с Харальдовой дружиной она узнала много новых северных слов, которых от матери никогда не слышала. Но и теперь дружина не теряла бодрости — вон, Ульв сын Освивра, такой же мокрый от дождя и пота, растрепанный, бежит впереди ладьи и с воодушевлением вопит, размахивая воображаемым мечом: «Гребите, сволочи, гребите! Я — вождь этого дреки!» Елисава улыбнулась: уж верно, этим людям пришлось пережить такое, что над нынешними трудностями можно и посмеяться.
Опять зарядил мелкий дождь, и некоторые предпочли вовсе снять рубахи, чтобы по окончании работы надеть сухие. Елисава в который уже раз пожалела хирдманов. Дорого викингам достаются песни скальдов. Битва в жизни тоже далеко не так красива, как в песнях, но «подвиги» вроде этого волока, тяжелый труд, грязь, слякоть, выпадают им на долю гораздо чаще. И почему-то ни одной песни, посвященной прохождению волока, северные скальды не сложили. Может, самой попробовать? Основы северного стихосложения Елисава знала. Но какой, например, можно подобрать кеннинг для волока? Тропа ладьи? Путь змеи долин лосося? Но так называют море — никто не поймет, что она говорит о перемещении ладьи
— А охраняет клады дух особый, у нас его Белый Козел зовут, — вплетался в ее мысли голос Шумилы, рассказывающего Соломке и Завише местные байки. — Если увидишь Белого Козла ночью, он весь светится. И надо его в лоб ударить, тогда он серебром рассыплется. А если с одного удара не попадешь, то забодает. В Сушиничах одного мужика в прошлом году насмерть забодал.
— Страсти какие! — Завиша качала головой. — Белый Козел! Да я как увижу его, так от страха и обомру на месте!
— По нашим местам про клады много рассказывают. По Волге, по Серегерскому пути. Уж сколько лет, при прадедах еще, до Хотьши Старого, тут и варяги ходили, и хазары с низовий Волги ходили, и серебро тут свое зарывали.
— А зачем им серебро-то зарывать? — спрашивала Соломка.
— Ну, может, разбоя боялись. Или чтобы с собой не возить, если не надо на товар тратиться. Приметит гость место хорошее, зароет там клад с шелягами серебряными, а сам уедет. Глядишь, и помрет за морем, не воротится, а клад останется. Пройдет время, и надумает клад сам из земли выйти, вот и выходит Белым Козлом.
— Да ну тебя! Чтобы еще сам выходил!
