Отец! Все-таки он сам отправился в поход! У Елисавы Дрогнуло сердце, когда она его увидела — без шапки, без плаща, даже без своего посоха. Князь стоял, вцепившись в перила, и на лице его были изумление и тревога. Увидев старшую дочь, Ярослав торопливо спустился по ступенькам, особенно сильно хромая без опоры, почти пробежал через раздавшуюся толпу и обнял ее.
— Лисава! — осипшим голосом пробормотал он, и в глазах его она увидела тревогу и облегчение. — Дочь…
Ярослав прижал ее к себе, будто уже не чаял застать в живых, а Елисава неожиданно для себя заплакала. Она знала, что дела складываются непросто и что ей, знающей, каким образом отец попал на вершину власти, будет особенно трудно вести с ним предстоящие переговоры, — но все же это был ее родной отец. Поэтому, сколько бы крови, в том числе крови родичей, не сохло на его руках, она не должна забывать, что он произвел на свет ее саму, ее сестер и братьев, создал большую семью и любил ее, заботился о благе близких. Даже если он и совершал преступления, то ради того, чтобы его дети родились и жили в богатстве и почете. Бог рассудит. И Елисава, прижимаясь к отцовскому плечу и чувствуя такой знакомый, родной запах, навсегда отказалась от права судить о его делах. Кто же ему поверит, если не родные дети?
— Лисава! — повторил Ярослав, погладив ладонью ее затылок, будто хотел на ощупь убедиться, что его похищенная дочь снова с ним. — Господи! Ты здесь! Ну, как ты? Что с тобой?
— Со мной все хорошо, батюшка, — всхлипывая, ответила Елисава. — Никто меня не обижал… слава богу. Ну, пойдем.
Отстранившись, княжна вытерла лицо. Вокруг стояли люди, а она с детства привыкла сдерживаться в присутствии дружины.
— Пойдем. — Ярослав кивнул и, обняв дочь за плечи, повел в горницы.
В Любече княжеская семья бывала еще в те поры, как тут обитал стрый Мстислав с семейством. Елисава давно привыкла к этому городу, с ним у нее связывалась память о встречах с родней, семейных торжествах, играх с двоюродными братьями и сестрами. После тех необжитых княжьих теремов в погостах и простых изб, где ей приходилось ночевать в последний месяц, это было почти то же самое, что вернуться домой. Здесь она знала каждую занавеску, каждое покрывало, сочтенное слишком старым для киевских горниц и сосланное в Любеч после приобретения нового. Вот эту покрышку на ларь — из китайского шелка, с чудными крылатыми змеями, вытканными зеленым по желтой земле, и каймой, обшитой жемчугом, когда-то очень дорогую, — она помнила столько же, сколько себя. Даже отец однажды обмолвился, что помнит покрышку чуть ли не с рождения и что шелк этот происходит будто бы из тех даров, что княгиня Ольга привезла из Царьграда. Правда ли это — бог весть, но долгая славная жизнь покрышки в княжьем киевском тереме закончилась, когда нянька неосмотрительно посадила на ларь малолетнего Вячко, которого самое время было высадить на горшок. Пятна почти отстирались, но княгиня Ингигерда сочла, что такое «украшение» в ее тереме ни к чему. Но не выбрасывать же китайский шелк из царских даров! Жемчуг спороли и нашили на торжественное облачение, поднесенное в дар митрополиту, а опозоренную покрышку отправили в Любеч. И при виде зеленых китайских драконов, будто выплывших из далекого детства, Елисава снова заплакала — от нежности и боли, оттого что истинный родной дом она больше никогда не увидит, что вернуться в прежнюю жизнь уже нельзя. В той жизни были свои тревоги, такие смешные по сравнению с нынешними. И новая жизнь, судя по ее началу, не обещала покоя и безмятежности.
— Ну, как ты? — Усадив дочь на скамью, Ярослав взял ее руки в свои и с тревогой посмотрел на нее. — Хочешь есть? Может, баню приказать? Или ты сначала поспишь?
— Нет, не хочу. — Елисава вытерла слезы и постаралась расстаться с мыслями. Ей хотелось просто сидеть, смотреть киевскую покрышку и вспоминать детство, сестер, семью, но время не ждало, и приходилось думать о том деле, ради которого явилась сюда. — Со мной все хорошо, — повторила она, поскольку видела, что именно это сейчас больше всего волнует Ярослава. — Як тебе… ты не поверишь, но меня Всеслав Полоцкий прислал.
— Как… прислал? Отпустил? Или тебя вызволил кто-то? Где Святша, где Володьша?
— Я о них ничего не знаю. Только знаю, что Володьша с новгородцами на емь ушел, Святша ушел к Ладоге, думал его дождаться. Я в Полотеске с ним рассталась и больше о нем не слышала ничего. А еще знаю, что Харальд до сих пор в Ладоге остается. Но к Святше гонца послали, чтобы он на Харальда не лез и просто ждал, пока тот сам уйдет. Он уйдет. Лишь бы Святша в драку не ввязался, а то ведь голову подставит задаром…
— Рассказывай по порядку, — велел Ярослав. — Почем ты знаешь, что Харальд сам уйдет?
— К нему Всеслав гонца послал, то есть к Святше, с наказом в драку не лезть, а ждать, когда Харальд сам уйдет. А он уйдет, потому что Всеслав с ним договорится… Но сначала он должен договориться с тобой!
