Елисава вздохнула, понимая, что рассказывать по порядку не получается и что ее попытки только сильнее запутывают отца. И начала заново. Рассказала, как жила в Полотеске, как встретилась там со Всеславом (про пень с ножом и свои подозрения насчет оборотня, а также про то, что княгиня Молигнева хитростью уклонялась от крещения детей, она говорить не стала), как Всеслав повез ее на Ловать, якобы собираясь помочь Святше, а сам захватил Луки. Про все это Ярослав уже знал от гонцов, присланных сначала самим Святшей, а потом Всеславом. Но о замысле норвежцев насчет нового союза со Всеславом он ничего знать не мог. У Елисавы не повернулся язык самой рассказать, что Ивар и Гудлейв задумали убийство Харальда, и она просто попросила отца немедленно пригласить норвежцев наверх и выслушать их.
За норвежцами послали, заодно привели и Радогу с полочанами, вместе ждавшими у крыльца. Князь кликнул воевод Творимира и Вукола, которых взял с собой в поход и которые здесь составляли его ближайший совет. Пока норвежцы и Радога рассказывали о новом союзе и его условиях, Елисава отдышалась, пришла в себя и почти успокоилась.
— Ты не держи зла на Всеслава, батюшка, — сказала она, когда мужчины все изложили. — Он хоть и… чудной, но все же наша родная кровь, да и меня за сестру считает. Не обидел меня ничем, заботился, к тебе вот отпустил. А что были у тебя нелады с ним и с его отцом, то ведь сказано: «Будем же укреплять любовь друг к другу, ибо любовь есть исполнение закона. И если бы не был наш враг весьма злым, то не была бы нам уготована великая награда за любовь к нему. Если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный».
Когда она произносила эти слова, голос ее дрожал: в душе снова проснулись волнение и острая тревога. В эти дни княжна слишком много думала о давних грехах своего отца и теперь опять испугалась за его душу. Ярослав внимательно смотрел на дочь, догадываясь, что в ней что-то изменилось… И вдруг опустил глаза. Он понял все, что вкладывала в эти слова Елисава, понял, что происходило в ее душе. Князь знал, что очень нуждается в прощении, но то, что об этом беспокоилась его дочь, сделало привычную тревогу еще пронзительнее и весомее. Он не мог сказать «нет», поставив под угрозу собственное прощение, и тем самым причинить не только погибель своей душе, но и горе своей дочери.
— Чего он хочет, нехристь этот? — спросил Ярослав, и Елисава так обрадовалась, будто в душе разом раскинулся Цветочный луг.
Киевский князь спрашивал об условиях, а значит, готов был вести переговоры с потомком старшего брата. С одним Из Того единственного рода, который оставался соперником Ярослава и Ярославичей в борьбе за полную и нераздельную власть над Русской землей.
Когда Радога перечислил, чего требует Всеслав — Новгород, Псков, Смоленск и прочее, — Ярослав горько засмеялся. В другом случае полоцкий воевода обиделся бы, но Всеслав предупреждал его, что полные их требования на это и рассчитаны, поэтому сохранил невозмутимость.
— Ну и прыткий внучок у Изечи вырос! — проговорил Ярослав, отсмеявшись. — Слышал, Вукол? Новгород ему! Псков ему! Смоленск! А Царьград с Тмутараканью в придачу не хочет? Да я сколько трудов положил, чтобы под свою руку эти земли привести! А ему возьми да отдай! Ладно, если бы хотел то, чем наши общие пращуры владели — Ладогу, Киев, Чернигов, Переяславль, ну и Новгород тот же! А он ведь того желает, что я сам в руки нашего рода привел! За что походами ходил, кровь проливал! И ладно бы свою! А то ведь… Всевушка, братец… эх! Упокой Господь его душу! — Ярослав перекрестился.
— Но коли так вышло, что из рода Владимирова вы вдвоем с князем Брячиславом остались, то по правде дедовской надобно наследство поровну поделить, — добавил второй из полочан, Селигость.
— Не время теперь жить по дедовской правде, прошли чуровы веки! А дед мой Святослав совсем другого хотел. Не разделения, а соединения! Тогда наш род в настоящую силу вошел, когда Верхняя Русь с Нижней заодно стали, когда от Варяжского моря до Греческого путь проложили и одной голове все племена вдоль него подчинили. И в одних руках он останется. За это наши деды воевали и кровь проливали. На то Русь единая их трудами создана. Разделимся — погибнем. И я ни трудов, ни крови на это дело не пожалею. А Бог простит. Ибо ведает — не власти и славы себе искал я, а силы и процветания земле, христианского просвещения народам, уважения среди языков. На том сто ять буду и худой славы не побоюсь.
Никто не посмел возразить, а Ярослав, будто устав от этой речи, прикрыл глаза ладонью. Растревоженный встречей с дочерью, напоминаниями о Всеславе и его предках, он и сам слишком многое вспомнил. Ожили в памяти родные братья — Изяслав, которого от них увезли подростком и о котором у Ярослава сохранились самые смутные воспоминания из детства, потом Всеволод, младший из сыновей Рогнеды, да и Мстислав — с ним они воевали между собой за Киевщину и северскую землю…
