Прасковья Ивановна, услышав, что на кухне гость, вышла из своей комнаты. Она предложила Соне и Семенычу блины. Те с удовольствием приняли. Так что сидели за столом уже втроем и разговаривали. Алина от блинов отказалась – она мясо через мясорубку прокручивала, ей носили с мясокомбината.
– К нам в Б. всегда ссыльных засылали, – продолжал Семеныч начатый разговор. – Это в последнее время не шлют. А после войны присылали, и до войны особенно. А их и не отличишь так на вид, которые враги. Ох, моя мать попала однажды, до войны еще. Это чудо, что не арестовали ее.
– А чай с блинами можно пить! – вставила Сковородникова, разливая кипяток в чашки. – И с вареньем! – она достала варенье из шкафчика.
И варенье, и квашеную капусту, и яйца – все она покупала на рынке. В магазинах ничего не было.
Прасковья Ивановна одобрительно кивнула, а Алина, укладывая на сковороде котлеты, улыбнулась иронически.
– Ну вот, – продолжил Семеныч. – Это в тридцатые годы было, я еще подросток был. Ехала моя мать в поезде из Москвы и разговорилась, значит, с попутчицей. На вид нормальная женщина, сказала, что к мужу едет. Мать и не спросила, кто у ней муж… хотя разговаривали всю дорогу. А на следующее утро приходят за матерью трое в формах – НКВД! И увели ее. Мы уж думали – все. Оказывается, у этой попутчицы муж был враг народа! И здесь у нас сидел! А она к нему ехала! А мать с ней разговаривала всю дорогу! Вот и арестовали обеих.
– А за что? – вытаращилась Сковородникова. – Что они там такое говорили?! В поезде?!
– Да ничего они особенного не говорили, – пояснил Семеныч. – Дело было не в разговорах, а в муже той попутчицы. Ну, мать мою, правда, слава богу, к вечеру отпустили. Только расспросили хорошо: что говорили, как, о чем…
– А ту попутчицу? – спросила Соня.
– А ту арестовали, конечно.
– За что?! – опять не поняла Соня.
– Как это за что? Муж у ней кто? За мужа и арестовали! – уже сердито пояснил Семеныч. – К кому она ехала?! За это и арестовали. Мать не виновата была – ее отпустили. Зря не арестовывали. А ту так и посадили – значит, было за что.
– Кто плохого не делал – тех не арестовывали! – авторитетно добавила Алина Родионова. – Арестовывали только врагов! Кто анекдоты рассказывал, кто воровал… Растратчиков всяких, несунов и их пособников! – она наклонилась к плите, аккуратно переворачивая котлеты на сковородке.
Котяра, привлеченный запахом, опять крутился на кухне, на этот раз возле Алины.
– Пошел вон! – Она отодвинула кота ногой и спрятала оставшийся фарш в холодильник.
– В те годы нечисти много развелось. Шушиги, лешаки, кикиморы так и скакали, представлялись людьми. И не отличишь! А были они враги народа! – пояснила Прасковья Ивановна. Ей нравился этот разговор: все ей понятно было, и знала она на эту тему много. – Вот и приходилось арестовывать. А сейчас не арестовывают, так опять развелись кики всякие, нежить… Вон Ольгу Васильевну убили, а найти-то и не могут. Никого не арестовали, хотя почти неделя прошла! Если б раньше было, в прежнюю-то пору, к этому времени уже всех, кто причастен, нашли бы и арестовали! Тогда порядок был.
Софью Мефодьевну разговор расстроил, но объяснять что-то Семенычу и Прасковье Ивановне было бесполезно. Их с места не сдвинуть, как и Алину. Заболотский, который мог бы ее поддержать, предпочел на кухню не выходить. Портить отношения с Семенычем и тем более с Прасковьей Ивановной было никак нельзя: без Семеныча шкаф выбрасывать придется, а Прасковья Ивановна – соседка. Да и в чем они виноваты?!
Поэтому Сковородникова больше вопросов не задавала, а принялась мыть посуду. Пока она помыла, Семеныч и шкаф собрал. То ли легкое это оказалось дело, то ли Софья Мефодьевна слишком медленно посуду моет.
Александр Павлович в сны, разумеется, не верил. Он считал себя рационалистом, далеким и от религии, и от всяких мифологических выдумок.
Был ли он им на самом деле? Случалось, что они разговаривали на религиозные темы с Александром Николаевичем.
Воспитанный верующими родителями, Александр Второй изредка (стараясь, разумеется, чтобы это не было замечено институтским начальством и соответствующими органами) ходил в церковь. Конечно, скрыться от власти невозможно, об этих посещениях знали, но, поскольку Евлампиев вел себя осторожно и был уважаемым в городе человеком, закрывали на это глаза. Александр Николаевич бывал даже приглашен в дом к местному священнику отцу Рафаилу, знавшему еще его отца. Пару раз он приводил с собой к старенькому священнику Александра Первого, там велись интересные разговоры. Взгляды у участников были различны. Но, поскольку все они были широких убеждений и проявляли толерантность, споры не приводили к противостоянию.
Соргин получал удовольствие от этих бесед. Он не был категоричен в своем рационализме. Иной раз мог увлечься чуждой ему идеей и допускал существование всемирного разума и бессмертие души.
