«Nevermore! – строго сказала себе Софья Мефодьевна – Не раскисать!»
С круглыми глазами, на негнущихся ногах, ступая тихонько по примятому снегу – чтоб не скрипнул, она обошла сарай и вышла за ворота. Остановившись, внимательно вгляделась вдаль. В одну сторону, потом в другую. На улице никого не было. И тогда Софья Мефодьевна быстро-быстро, как во время кросса на малую дистанцию, помчалась по заснеженному тротуару, мимо домов с закрытыми глазницами ставней, мимо запертых высоких ворот – быстрей, быстрей!
Когда влетела на центральную улицу, появились редкие прохожие. Они оглядывались на запыхавшуюся испуганную Сковородникову. Соня к этому времени умерила шаг, так как бежать уже не могла. Вот и поворот к общежитию.
Без сил вбежала во двор, ввалилась в пустой коридор: счастье, что комендантша Марфа Ивановна не заложила входную дверь на задвижку – она на ночь обычно запирает.
Испуганно озираясь, Соня нащупала в сумочке дрожащими руками ключ и отперла свою комнату.
Ноги все еще плохо гнулись – как ватные. Сердце сильно стучало. Поэтому Софья Мефодьевна, не включая свет, уселась на единственный в комнате стул, возле письменного стола. Стол, как и стул, был щербатый, очень старый, институтский.
Усевшись, Сковородникова оказалась напротив окна, в окно она и уставилась. Расчищенная дорожка слабо освещалась дальним фонарем и мерцанием снега. Тихо было за окном и пустынно. Зимний пейзаж с поникшими деревьями на краю маленького оврага (за оврагом простиралась широкая улица Свободы) действовал успокоительно.
Так сидела она довольно долго и почти уже пришла в себя, когда услышала издали скрип шагов по снежной дорожке. Дорожка по эту сторону оврага вела во двор общежития и к преподавательским коттеджам. Всех жильцов Соня знала. Кто это так поздно возвращается?
Шаги приближались, мужчина шел уже прямо возле окна. Нес что-то тяжелое в руке… Портфель! Видно было, что тяжелый человек перегибался в ту сторону, с которой портфель нес.
Соня порадовалась, что окно не освещено. Это был, конечно, Пафнутьев. А ведь там, на улице Победы, он легко портфель нес…
«Что там? Не костюм ли кикиморы?» – подумала подозрительная Соня.
Ближе к вечеру следующего дня на кухне Соргиных было опять оживленно. Сумерки только начинали сгущаться.
Сидели, как обычно, втроем – с Евлампиевым. Вчера два Александра вместе звонили Ирине, Сашкиной жене, которая находилась в Ворске на повышении квалификации, и просили узнать, что можно, о Федоре Двигуне, работавшем перед войной на заводе.
Час назад Ирина позвонила мужу очень довольная: она уже кое-что выяснила.
Однако, выслушав ее, Александр Второй был разочарован: добытые Ириной сведения лишь подтверждали уже известное, нового почти ничего.
Федор Двигун перед войной работал токарем, жил вдвоем с матерью, отец его был репрессирован в начале двадцатых и погиб на Соловках. Федор и мать жили тихо, незадолго до войны мать, а за ней и Федор заболели туберкулезом. Федор Двигун хорошо учился в школе, рос обыкновенным советским мальчиком. В школе его не приняли в комсомол как сына врага народа. Высшее образование получать не стал, пошел на завод. На заводе почти ни с кем не общался, кроме какого-то ссыльного инженера. Что за инженер, узнать не удалось.
Все это Александр Второй рассказывал, сидя на своем обычном месте возле окна в тесноватой кухоньке Соргиных. Пили чай, ели пирог с капустой, который Маша утром испекла.
За окном вилась неширокая расчищенная дорожка, уже полузасыпанная снегом.
Шура днем, не так давно, расчищал дорожку вокруг дома, но снег идет не прекращаясь, и, если по-хорошему, скоро снова расчищать пора. Людей не видно, здесь мало кто ходит. Но вот послышался громкий разговор – голос Марьи Алексеевны.
Марья Алексеевна Астрова, декан филфака, была соседкой Соргиных. Она занимала вторую половину коттеджа. Эти небольшие уютные домики строил пединститут в начале шестидесятых, там жили в основном преподаватели.
Марью Алексеевну, по прозвищу Княгиня, знали в городе все, хотя была она приезжая. Астрова приехала в Б. давно, всего через пять лет после Соргина, то есть в середине пятидесятых. Ее пригласили в Б. как дипломированного специалиста. Незадолго перед тем она защитила кандидатскую диссертацию «Материализм Н.А. Добролюбова в контексте литературной критики шестидесятых – семидесятых годов». В Б. поначалу заведовала кафедрой литературы, а потом стала деканом. Сейчас Марье Алексеевне почти шестьдесят. Одевается она дорого и ярко, окрашенные перекисью волосы укладывает в высокую прическу, говорит уверенно и громко (она слегка глуховата). Отношения с Марьей Алексеевной у Соргиных хорошие, иногда даже ходят друг к другу в гости.
Сейчас Княгиня в каракулевой шубе и узорчатом, тонко пряденном оренбургском платке шла по дорожке со Сковородниковой – молодой преподавательницей, недавно поселившейся в общежитии.
