– Что, Козодаева сильно испугалась? – заинтересовался Евлампиев.
– Да, испугалась сильно, это видно. Нервы у нее никуда!
На том и закончили разговор.
Поразмышляв, Евлампиев отправился в церковь. Литургия уже давно закончилась, отца Рафаила Евлампиев увидел в церковном дворике. Тот направлялся по расчищенной дорожке к воротам. Вышли вместе.
– Я тоже продолжаю думать про обстоятельства Ольгиной гибели, – ответил отец Рафаил, когда Саша рассказал ему о своих сомнениях. – Ведь она утром того дня была в церкви… Надеюсь, что бог ее к себе взял, – он перекрестился. – И отец ее, и она были достойными людьми.
– Отец Рафаил, – спросил Евлампиев. – Я как раз хочу спросить про Ольгиного отца… Есть предположение, что гибель Ольги связана с подарком, полученным от больного беженца, которого ее отец приютил в войну… Ведь вы и беженца того знали? Не мог ли он оставить после себя какую-то дорогую вещь?
Отец Рафаил остановился на дорожке.
– Я с ним беседовал неоднократно. И, как ни странно, хорошо его помню. Это был бедный человек и очень больной. Мне не сразу удалось его пристроить – ему помог Василий Павлович, Ольгин отец, принял его из сострадания… Две ночи перед тем он спал в церковном дворе, я старался ему помочь. Постойте – он боялся за свою котомку и, опасаясь умереть, признался мне, что в ней есть нечто для него дорогое. Но это была не материальная ценность. Он очень дорожил какими-то записями. Дневники, что ли… Просил меня в случае его смерти забрать из котомки тетрадку и передать в Академию наук.
– В Академию наук?! – изумился Александр Николаевич.
– Да, он так говорил – еще здесь, в церкви. Я подумал тогда (и сейчас думаю): молодой человек роман какой-то написал или дневник его там… А может, в этих дневниках указано место сокрытия некоего клада?!. Впрочем, молодые люди часто фантазируют. Когда он жил у Летуновского, я тоже навещал его. Но больше он мне ничего такого не говорил. Я думаю, он рассказал о тетради Василию Павловичу. Вряд ли, конечно, этот факт имеет отношение к смерти Ольги Васильевны, царствие ей небесное…
Вернувшись домой, Александр Второй набрал номер Павлова:
– Леша, прости, что опять беспокою. Тетрадки какой-нибудь не было там во флигельке? Или вообще бумаг любых?
– Александр Николаевич, за кого вы меня принимаете?! Не было тетрадки, конечно! Мы бы на нее обратили внимание. По инструкции при обыске мы обязаны обращать внимание на подозрительные, особенно спрятанные в ненадлежащем месте бумаги. Так что не было тетради! Никаких бумаг там не было, кроме пачки прошлогодних газет.
Павлов старался отвечать спокойно, но чувствовалось, что он раздражен. Этим бессмысленным обыском, спровоцированным заявлением Евлампиева и Соргина, майор навлек на себя неодобрение начальства и смешки подчиненных.
«Да, подвели мы Лешу… В другой раз обратиться к нему будет трудно», – подумал Евлампиев, и в это время в дверь позвонили.
Открыв дверь, он увидел Шуру – и не удивился.
Соргин пришел прямо с вокзала: по дороге было. Он приехал недавним автобусом, отправился домой пешком по улице Победы мимо дома Евлампиева и решил зайти за Сашей. Тот уговорил его хоть немного перекусить.
Пока гость умывался, Саша разогрел суп.
Ел Шурка с большим удовольствием, приговаривая:
– Ты хорошо готовить научился! Это настоящий картофельный суп… Мясо на рынке брал? По восемь рублей?
Саша иронически кивал:
– Слава богу, могу себе позволить.
Ни Соргин, ни Евлампиев принципиально не покупали ворованное, в том числе с мясокомбината. Хотя предложений было множество, и они продолжали поступать.
Второе Евлампиев не готовил, но суп с большим куском мяса насыщал хорошо. От предложения пожарить яичницу Шура отказался:
– Дома Маша голубцы обещала, сейчас пойдем к нам.
Чай тоже пить пока не стали.
– Понимаешь, я это имя уже слышал, – рассказывал Соргин по дороге. – В первые дни сентября сорок второго мне пришлось одному выходить из окружения, и я встретил раненого бойца. Он назвался Игорем Черняевым из Ворска. Я вывел его тогда, мы пришли к нашим, но он умер от потери крови. Он сказал мне, что воевал в штрафбате. То есть мог быть и ссыльным! Бывают ли такие совпадения?!
– В жизни все бывает, даже самое невероятное! – подтвердил Саша.
– То, что ты узнал от отца Рафаила про тетрадку, тоже крайне важно. И удивительно – тут каждое лыко в строку. Если принять за аксиому, что штрафник Игорь Черняев, которого я похоронил тридцать лет назад, и инженер Игорь Владимирович Черняев, друг Федора Двигуна, одно лицо, особое значение приобретает следующий факт: в бреду, называя меня «Федя», Черняев то и дело возвращался к какой-то важной тетради, говорил, что на меня, то есть на Федора, надеется…
