Выложив из портфеля только что купленную пачку печенья «Юбилейное», кулек конфет, а также банку консервов «Рыбные тефтели в томатном соусе» и полбуханки черного хлеба, Шура поужинал. Купить в провинциальном магазине мимоходом двести граммов колбасы или сыра в те годы было нереально, поэтому Соргин взял консервы. Небольшим складным ножом со множеством разнообразных лезвий, который он, как и кружку, всегда возил с собой, можно было не только порезать хлеб, но и вскрыть консервы. Соргин проделал все это весьма ловко. Заваренный в кружке чай (он насыпал в кружку щепотку чая из привезенного с собой небольшого тетрадного кулечка) он переливал в стакан. Долго пил чай, глубоко задумавшись, глядя в окно…
Пластмассовый светильник под потолком горел тускло. Цветастая штапельная штора закрывала лишь половину окна. За мутноватым, плохо помытым стеклом двигались машины, светил фонарь сквозь снежную завесу. Слышен был скрежет шин и далекие человеческие голоса.
Соргин тяжело вздохнул, он почувствовал себя очень одиноким.
«Надо постараться завтра все выяснить в первой половине дня и в обед уехать», – подумал он и убрал остатки еды в тумбочку – на завтрак.
Подумал и переставил банку с рыбными тефтелями за окно. Споласкивать посуду и умываться пришлось в общественном туалете в коридоре.
Несмотря на то что лег спать рано, Александр Павлович быстро заснул. Однако во сне ощущение неуюта и полного одиночества продолжилось, даже усилилось.
Он находился в сентябрьском лесу – листья только начинали желтеть, было прохладно, хотя заморозки пока не наступили. Он сидел в кустах, дожидаясь сумерек. Нужно было идти, однако днем этого делать не следовало. Он выходил из окружения и боялся наткнуться на немцев, ждал ночи – так Иван Кузьмич учил. Вместе они вышли вчера в разведку. Теперь Иван Кузьмич лежал в земле, в этом же овражке. Шура похоронил его утром.
Вчера немцы неожиданно пошли в наступление. Разведчики в это время были уже на немецких позициях. Когда началась перестрелка, а потом и артиллерийский обстрел, они находились чуть в стороне от центра сражения. Залегли, вжавшись в траву. Некоторые снаряды – и с немецкой, и с советской стороны – попадали к ним. Осколком тяжело ранило Ивана Кузьмича.
В том бою немцам опять удалось продвинуться вперед. Они уже несколько месяцев наступали. Советские бойцы вынуждены были в очередной раз отступить, бой утих. Шура с раненым другом оказались в окружении. К своим стали пробираться, когда наступила ночь. Ивана Кузьмича Шура нес на себе. Ближе к утру раненый умер. Это был крестьянин лет сорока из-под Саратова. С Шурой они сдружились, не первый раз ходили вместе в разведку. И вот – все.
Похоронив старшего друга в маленьком овражке, Шура просидел в том же овражке, рядом со свежей могилой, до вечера. Отпил за помин души глоток водки из фляжки (заодно согрелся), закусил горстью рябины, которая росла на склоне овражка…
Терпкая, слегка подмерзшая рябина показалась очень вкусной и хорошо насыщала. Шуре было грустно, но не страшно. Ему недавно исполнилось двадцать лет. Он уже видел много смертей. В собственную смерть он не верил. И твердо знал: что бы ни происходило, война окончится нашей победой. Скоро мы перейдем в наступление. Это обязательно случится, немного позже. А сейчас он выйдет из окружения и пробьется к своим. Во что бы то ни стало.
Дождавшись вечера, он продолжил путь по направлению к советским позициям уже один. Новую дислокацию наших войск юноша представлял очень приблизительно. Однако общее направление определил днем по солнцу и здесь ошибиться не мог. Он постоянно держал в воображении карту. Память у него была прекрасная, и он сознавал, что идет кружным путем. Не совсем ясно, что впереди. Но он все равно пробьется.
Шура шел осторожно, стараясь не наступать на сухие ветки, прислушиваясь к малейшему шуму. Иногда кричала какая-нибудь птица. В детстве Соргин интересовался орнитологией – почти всех птиц он узнавал… Порой ему казалось, что неподалеку хрустнул валежник. Тогда Александр замирал: звери здесь вряд ли могли оказаться, в этих местах то и дело возникала перестрелка, рвались снаряды. Шура боялся только одного зверя – со свастикой на рукаве. Воду он пил из встречных ручейков, ел траву и ягоды – он знал многие съедобные растения, в голодноватые двадцатые годы, когда Соргины уехали в деревню, чтобы выжить, он их собирал. Мама добавляла их в суп, делала салат для большой семьи… Он шел довольно быстро, но насколько приблизился к нашим новым позициям, не знал. За ночь он перешел поле, вошел опять в небольшой лесок, огляделся.
Начинало светать. Кажется, придется переждать еще один день здесь – опасно идти днем по открытой местности.
Вот опять какая-то птица… Кто же это?
Соргин остановился, прислушался. Звук повторился явственнее. Нет, не птичий крик – скорее, стон. Что за зверь издает такой звук? Он переждал еще. Звук повторился. Было похоже, как будто стонет человек.
