Как в тумане ведьма слышала, что люди вокруг спрашивали, все ли с ней в порядке, но она могла думать только о боли. Казалось, ее кромсали ножом изнутри, а ее ребенок… будто заживо горел! Она повернулась и сбежала с трапа, на пристань, а затем побрела назад, в город. Она бежала и бежала, хватая воздух ртом и не останавливалась, пока не добралась до домика на скалах, где ее встретило жестокое и самодовольное лицо матери.
Она не смогла этого сделать. Не смогла покинуть остров, ведь это могло навредить невинной крохе внутри нее. И она решила воспользоваться возможностями магии, взращенной на страданиях. Она сделает все, что сможет, чтобы защитить дочь от такой судьбы, так как знала, что родиться женщиной Роу на острове Принца означало только боль и мучения. Она хотела остаться с ребенком, но моряк с мягкими руками, который разбил ей сердце и изуродовал лицо, обещал вернуться и убить малышку. Оставаться в своем доме – все равно что дразнить его и подвергать дочь опасности. Поэтому она отдала девочку матери, взяв с нее слово, что та не станет учить магии ребенка, хоть и знала, что та не сдержит слово…
– Ну что, готова?
Вынырнув из размышлений, я обернулась на голос контрабандиста. Нет, он больше не контрабандист! Теперь я знала его имя – все-таки выспросила у мамы. И, вспомнив, невольно улыбнулась. Мама сказала: «Мэл. На самом деле – Мэлкольм. Но он был таким непослушным, что пастор стал звать его Мэл. Предполагалось, что тот устыдиться, но Мэлу понравилось»[8].
Я оставила его фотографию в Нью-Бишопе, в маленькой обшарпанной квартирке, в выдвижном ящике, где мать обязательно ее найдет и, возможно, когда-нибудь наберется сил, чтобы последовать за ним.
– Эвери? Ты готова?
Я должна была ответить. И я сказала:
– Да.
Как просто оказалось произнести это слово!
Он помог мне спуститься в лодку и мы поплыли к кораблю, который ожидал, на выходе из бухты, где было глубже. Мэл греб, лодка качалась и подрагивала, а я сидела, схватившись за оба борта, и вспоминала слова Тэйна:
Я зажмурилась и подставила лицо ветру.
Мы доплыли до корабля, и Мэл предложил взять мою сумку. Она была маленькая, но в нее уместилось все, что нужно – сменная одежда, ночная сорочка и деньги, которая мать откладывала втайне от пастора все эти годы. И еще кое-что: тонкий альбом, за которым я возвращалась на маяк. Правда, через разбитое окно лился дождь, страницы намокли, но рисунки все еще можно было разглядеть. Рисунки Тэйна. Дневник с записанными снами он забирал с собой в пансионат. Все его вещи оттуда выбросили, но этот альбом, самый последний, с рисунками его острова и семьи, сохранился. И теперь меня немного согревала мысль, что хоть Тэйн и ушел навсегда, частичка его все-таки осталась жива.
Матросы корабля встретили меня дружелюбно. Сразу несколько сильных рук потянулись ко мне, чтобы помочь взобраться на борт. Они улыбались и перешучивались, пока Мэл не отдал команду отплывать. Пора! Сердце забилось сильнее. Осталось только сделать заклинание, вернее, снять прежнее, и все – с магией покончено. Я достала веревку с узлами, связавшими шторм, который вызвала почти неделю назад и, затаив дыхание, потянула первый узел. В напряжении я ждала, что снова увижу Тэйна, уходящего под воду, но, видимо, снимать заклинания и налагать их – совсем разные вещи. Ощущение было самым обычным, словно я развязала бант и распустила ленту.
Как только сняла заклинание, дождь прекратился, тучи разошлись, а волны перестали беспорядочно биться и вздыматься, брызгая пеной. Теперь они послушно накатывали и отступали, как и полагалось волнам. Я услышала, как команда начинает перекличку, влажные паруса расправляются и хлопают на ветру, словно крылья бабочки. Едва мы тронулись с места, как меня пронзила оглушительная боль, душа словно завыла от тоски и одиночества. Мой дом! Мой остров…
Я ринулась к корме, уворачиваясь от канатов, мачт, моряков, пока не добежала до самой кормы, и, вцепившись в край борта, наклонилась так низко, что костяшки побелели от напряжения, и поднялись на цыпочки, как будто собиралась взлететь.
И в этот момент я с удивлением поняла, что нужно просто замереть, не двигаться и позволить себя увезти. И тогда, полностью спокойная, я повернулась спиной к острову и его жителям, которые полагались на нас, ненавидели, любили, боялись, проклинали, а теперь должны были научиться жить без нас. Повернулась спиной к морю, которое унесло моего любимого Тэйна, разум и тело моей бабушки и память о Томми. Повернулась спиной к матери, оставив ее, разбитую и изможденную, делать вместо меня ту работу, о которой она мечтала навсегда забыть. Повернулась спиной к земле предков, женщин семьи Роу, морских ведьм.
