На следующий день ранним вечером я отправилась к докам. Нервы были на пределе. Весь обед пришлось выслушивать, как пастор обсуждал свою новую церковь среди гор. Время от времени пастор обращался ко мне, причем таким величественным тоном, словно заговорив со мной, делал большое одолжение. Моя мать уверяла его, что вдали от моря я стану тихой, послушной, милой и скромной женушкой скучного Джошуа. Сэвер не удержался и стал высокомерно втолковывать, как мне неслыханно повезло.
Когда он спросил, жду ли я с нетерпением моего переезда и замужества, я честно ответила, что искренне надеюсь умереть раньше, чем произойдут оба эти счастливых события.
Сначала оторопевший пастор просто уставился на меня, потом пару раз моргнул и с такой силой грохнул стаканом о стол, что тот разбился на мелкие осколки, точно шрапнель разорвалась. Маленькая Хэйзел разразилась плачем, даже ужасный Уолт слегка всхлипнул. Мать, как и подобает хорошей жене – надеюсь, мне такой стать не светит, – спокойно позвала одну из служанок, чтобы та убрала разбитое стекло, в то время как ее муж ревел, что с него хватит. Он негодовал, почему мать не может осознать, что я – угроза для общества, несносная девчонка и сею кругом неприятности и хаос, создаю одни проблемы и порочу его доброе имя! Его уже тошнит от бесконечных извинений матери за мое поведение, орал он.
Так и было. Я поднялась из-за стола и молча вышла из дома, преследуемая воплями пастора, но, слава богу, не им самим!
Стараясь выкинуть из головы обеденную истерику, я высматривала среди коричневых шхун и ржавых рыбацких лодок позолоченный нос «Модены» и нашла ее в конце одного из пирсов – ее нос дальше всех заходил в океан. На корабле копошились люди, каждый занимался делом. Палубу заставили пустыми бочками.
Никаких сомнений быть не могло – «Модена» готовилась к длительному плаванию: ее начищали, драили палубу, даже потрепанные паруса заменили на новые. С полдюжины мужчин на рангоуте натягивали канаты – жилы корабля, и там же, на самом верху главной мачты, болтая ногами, сидел Тэйн, точно устроился на кухонном табурете, а не на трехъярусной высоте.
Я остановилась, наблюдая за тем, как он работает. Тэйн держал в руках канат, который ловко продевал через шкив, а затем бросал его матросу на главной палубе. У меня даже голова закружилась, пока смотрела. Упади Тэйн с такой высоты – сразу разбился бы насмерть. Многие новички и в самом деле боялись сверзиться с мачты, и у бабушки на такой случай водились специальные амулеты. Но Тэйн никогда бы не свалился! Он двигался с кошачьей ловкостью, которая приобретается лишь с годами, проведенными на борту. Даже стоя вдалеке от него, я видела, что мышцы его расслаблены, а покачивание судна так же безопасно, как колыхание люльки для младенца. Немного позже он оторвался от дела и посмотрел мимо мачт, за горизонт. Лучи заходящего солнца светили Тэйну в спину, оставляя лицо в тени. Но я смогла различить его глаза, их открытый, неподвижный взгляд, его спокойствие и умиротворение на лице. Должно быть, так бывает, когда сидишь на вершине мира, а вокруг тебя и над тобой нет ничего, кроме неба. Тэйн принадлежал кораблю так же, как я принадлежала острову. От этой мысли по телу пробежала дрожь. Я чувствовала то же самое, когда впервые мы с бабушкой вышли на лодке далеко в океан, где я опустила руку в воду и коснулась восхитительно гладкой и мягкой кожи дельфина. Восторг, ужас, смирение – самые разные чувства охватили меня, когда я увидела столько прекрасное существо в его родной стихии.
В этот ли миг я поняла, что полюбила Тэйна? Думаю, да. Голова кружилась, я изумленно наблюдала за парнем, который смело и спокойно взирал на мир, а сердце наполнялось одновременно счастьем и грустью, благодарностью и печалью.
Какая же я глупая! Как я могла думать, что Тэйн останется со мной на острове? Даже не учитывая контракт и возможные последствия. Не важно, стала бы я ведьмой, бросила бы вызов матери и собственной смерти – Тэйн мог бы принадлежать мне, но его судьба – море, как моя – этот остров. Мне не удалось бы удержать его здесь, как не смогла бы я по собственной воле покинуть свой дом. Я закрыла глаза, и перед мысленным взором снова явился Тэйн – такой прекрасный, словно недвижно паривший высоко в небе. И поняла, что должна отпустить его.
Если то, что вспыхнуло во мне, действительно любовь, я обязана дать ему уйти. Церковный колокол прозвонил семь раз, и Тэйн повернулся. Его лицо и тело казались малиновыми в лучах заката. Ловко, как паук по сплетенным им самим нитям, он стал спускаться вниз по мачте. Какой-то моряк окликнул его, и Тэйн рассмеялся, а потом заметил меня. Улыбка тотчас сошла с его лица, и я почувствовала себя виноватой. Тэйн подошел ко мне, молча, не спрашивая, что случилось, и я за это была ему признательна, потому что произошло многое, слишком многое…
– Тэйн, – я кивнула в сторону пляжа, что простирался к северу от доков, – прогуляемся?
Он не ответил, просто пошел рядом. Мы повернули к пирсу, пересекли док, поднялись по лестнице и вышли на пляж.
