– Мама? – прошептала я в темноте, чтобы не напугать ее. У мамы рефлексы, как у кошки, и невероятная способность ощущать все, что происходит вокруг нее, даже ночью, во сне.
Она мне не ответила.
Я прищурилась в полутьме, пытаясь разглядеть ее кровать. Одеяло и простыня были смяты, будто маме снился кошмар и она металась в полусне. Но ее самой в постели не было. Я нахмурилась, подошла и положила руку на вмятину от ее тела. От простыни тянуло холодком.
– Мама?
Медленно и мучительно во мне всплыли старые детские страхи. Я вспомнила, как по ночам сидела у комнаты родителей и сквозь щелку приоткрытой двери смотрела, как они спят. Я ощутила страх – тот страх, который расцветает только в ночной тьме, при прохладном голубом свете луны. В темноте все мои тревоги обострились, я уже не могла мыслить разумно, а воображение подсовывало мне всякую жуть.
Я решила осмотреть мамины комнаты, но по пути к выключателю споткнулась о какую-то обувь. Когда электрический свет залил помещение, я опустила глаза и увидела, что это мамины кроссовки, в которых она ходит каждый день. Я испугалась еще сильнее. Все тело свело судорогой паники, и я глубоко задышала, пытаясь взять себя в руки. Мама здесь. Где-то здесь. Где же ей еще быть?
Я позвала ее еще дважды, с каждым разом все громче, но не настолько громко, чтобы разбудить спавших где-то в особняке Адальберта и Фину. Потом, поборов приступ ужаса, бросилась по коридору к главной лестнице. В вестибюле на первом этаже властвовали тени, и только в настенном канделябре у передней двери тускло светила, мерцая, единственная лампочка. Дверь была закрыта и заперта.
Все это время я продолжала сама себя успокаивать. Я говорила себе, что мама ни за что не ушла бы не попрощавшись. Она бы не поступила со мной так, как Сибеллен со своей семьей – не исчезла бы, оставив после себя только плеск воды.
Ведь не поступила бы, правда?
Я бежала по узкому коридору, который вел к саду за домом и частному пляжу, и сердце металось у меня в груди, как дикий зверь в клетке. Во рту пересохло от ужаса. Распахнув дверь, я вылетела из дома и громко позвала маму.
Ответил мне только ветер. Не обращая внимания на холод, я босиком, в одних пижамных шортах и футболке, понеслась через двор к воротам, выходившим на пляж.
Перед глазами у меня все расплывалось от слез, они стекали по щекам на шею. Я сердито смахнула их, чтобы не мешали вглядываться в тропу, ведущую к берегу. Я выскочила на пляж, и шум прибоя стал громче. Бежать было трудно, ноги застревали в грубом песке и сорняках. Жесткие травинки царапали между пальцами, но я едва это замечала – просто бежала к воде, спотыкаясь, и звала маму, так что мой крик разносился над водой.
– Майра! – Даже мне самой слышно было, какой измученный и жалобный у меня голос. Я убрала волосы с лица, но истерика нарастала; чтобы не начать просто вопить и рыдать, мне пришлось прикусить губу – и я прокусила ее до крови. – Пожалуйста, не бросай меня! Пока не бросай! Я не могу… – Я судорожно глотнула воздуха. – Я не справлюсь. Не знаю, что я без тебя буду делать.
Я шагала туда-сюда по берегу, лихорадочно всматриваясь в черную линию горизонта, туда, где море встречается с лунным небом, и чувствовала свою полную беспомощность. Я даже не представляла, где начать поиски мамы.
– Я что угодно отдам, – прошептала я, обращаясь к неважно какому божеству, которое, услышав меня, согласилось бы помочь. – Даже дар элементаля. Даже плавники, лишь бы она вернулась. Пожалуйста!
Вдали над водой показалась блестящая черная голова, а потом стало видно и мокрое белое мамино лицо.
Чуть не задохнувшись от облегчения, я побежала к воде, навстречу ей. Мама встала на песчаное дно и выпрямилась, бледная, обнаженная и прекрасная.
– Мамочка! – Я бросилась к ней в объятия, и она крепко прижала меня к себе, положив одну руку мне на затылок, как делала в детстве, когда я расстраивалась.
– Тс-с-с, тихо. – Мама так крепко меня обняла, что подняла в воздух – она выше меня ростом. – Я здесь.
Сердце у меня стало биться медленнее и ровнее, дыхание тоже выровнялось. Ноги от облегчения стали подгибаться.
– Я думала, ты ушла, – сказала я, стараясь говорить спокойно. Если у меня сейчас начнется истерика, наше неизбежное расставание станет еще сложнее… и опаснее.
– Ни за что. – Она прижала меня к себе, а потом отпустила. Волны бились о наши ноги.
Мама повернулась ко мне, и лунный свет упал на ее лицо.
То, что я увидела, ранило меня словно ледяным клинком. Глаза у нее застыли и налились кровью, кожа на лице казалась необыкновенно плотной, будто мрамор; похоже, ей сложно было менять выражение лица. В уголках рта залегли морщины, которые маму очень старили, а когда она убрала со лба влажные волосы, я заметила, что рука ее дрожит.
И от этой дрожи в теле, которое всегда оставалось невероятно сильным и надежным, мне стало совсем плохо. Ноги у меня подкосились.
Мама схватила меня за плечи и, легко приподняв, установила меня песок, показывая тем самым, что сил у нее пока хватает.
– Ну-ну, все хорошо. У меня, по крайней мере. А у тебя?
