Валерия устроилась в кресле-качалке и достала миниатюрный квилт, над которым она работала. Антони принялся учить меня запутанным польским карточным играм, поддразнивая, когда я не все улавливала сразу. Потом я решила научить его одной из наших игр, чтобы мы были квиты.
Между делом Антони поглядывал на Майру – она сидела в одном из мягких коричневых кожаных кресел у окна, погрузившись в глубокие размышления.
– Я тебе не говорила, что одна моя подруга приедет в гости весной?
Антони перевел взгляд на меня.
– Не говорила. Здорово, а кто именно?
– Джорджейна Сатерленд.
– Та взрывная рыжая?
Я рассмеялась.
– Нет, это Сэксони, и у нее с темпераментом теперь получше. Джорджи – высокая блондинка.
– А она вообще бывала в Польше?
Я покачала головой.
– Нет, и сейчас приедет ненадолго. Ей нужно в Ирландию, но она заедет на неделю, чтобы познакомиться с тобой и потусить со мной.
– В Ирландию! – он заулыбался. – Всегда хотел туда съездить.
– И я. Может, соберемся как-нибудь.
– Было бы здорово. – Он снова глянул на маму и наклонился ко мне. – Извини, что занудствую, но Майра прямо на себя не похожа сегодня. Ты уверена, что с ней все в порядке?
Мама сидела на другом конце комнаты, но благодаря русалочьему слуху прекрасно все слышала. Она встала и подошла к нам.
– Что-то у меня голова побаливает, милая, – сказала она, коснувшись моих волос. – И в Рождество я всегда особенно скучаю по твоему отцу, – добавила она исключительно ради Антони.
Нет, мама, конечно, скучала по папе, нам обеим его сильно не хватало в его день рождения и в праздники тоже, поскольку он умер почти под Рождество, но никогда об этом не говорила, никогда не объясняла этим свое состояние. Точно так же она никогда не упоминала, что ее терзает зов океана, не жаловалась на физическую боль и на переживания.
Антони кивнул и улыбнулся ей.
– Ничего удивительного. Доброй ночи, увидимся утром.
Мама попрощалась с Валерией, поцеловала меня в щеку и пошла к себе.
– Теперь понятно, – вполголоса произнес Антони.
Я кивнула. Мама спасла меня от необходимости изобретать для нее очередное дурацкое оправдание. Она всегда думает обо мне.
Я представила себе, как в этом зале появляется Джорджи, и во мне вдруг вспыхнул огонек надежды. Она же такое количество людей поставила на ноги после катастрофы в Солтфорде – а вдруг и маме сумеет помочь? Только продержится ли мама до приезда Джорджи? Похоже, это наша единственная надежда. Джорджи элементаль, а то, что происходит с мамой, вероятно, имеет волшебную природу. Может, именно Джорджи сумеет освободить ее?
Остаток каникул прошел спокойно. После Нового года Антони вернулся к работе, а я начала новый семестр в школе. Жизнь казалась бесконечной чередой рутины, только вот мамина летаргия становилась все сильнее, и она все чаще выскальзывала из этой рутины. Я беспомощно ждала ее возвращений из моря, уговаривала поесть и ощущала, как мною овладевает отчаяние: мама уходила все дальше, и скоро я не смогу до нее дотянуться.
Произошло что-то ужасное – я это поняла еще до того, как открыла глаза. За один судорожный вдох мое тело полностью проснулось и напряглось. Я подняла голову с подушки и нашла взглядом электронные часы на прикроватном столике: час тридцать три ночи.
Моя комната была окрашена в тысячи оттенков темно-синего и черного, на ковер благодаря слабому свету звезд падала еле заметная тень. Краем глаза я отметила, что в комнате кто-то есть, и резко села; из горла уже готовился вырваться русалочий голос.
Сначала мне показалось, что это призрак из фильма ужасов – бледная девушка со склоненной головой, длинные черные волосы закрывают лицо, вся ее поза воплощает не просто разбитое сердце, но надломленную душу. Сердце у меня отчаянно заколотилось, пальцы похолодели. Я знала эту бледную сломленную женщину.
– Мама?
Мне сложно было признать, что в изножье моей кровати стояла моя сильная бесстрашная мать.
Она медленно подняла голову, волосы упали, открывая лицо.
– Прости, – прошептала она.
В глубине души мне продолжало казаться, что я сплю, потому что эта измученная и сдавшаяся женщина никак не могла быть мамой. Я вылезла из-под одеяла и подползла на тот конец кровати. Трогать ее я боялась, но еще больше боялась не трогать и продолжала отчаянно надеяться, что это сон, что я потянусь к ней, проснусь и все это окажется кошмаром.
– За что? – Я коснулась ее рук, скользнула ладонями к ее плечам, потом к шее, а она подняла голову и посмотрела на меня.
От вида этих несчастных глаз мне стало трудно дышать. Хотелось кричать.
– Запри меня, пожалуйста, – шепотом жалобно попросила мама.
У меня мороз пошел по телу.
– Что? – Я не могла поверить, что действительно это слышу. Голос мой звучал пронзительно и испуганно. Я едва его узнала, и он наполнил меня отвращением.
– Запри меня в моей комнате, – она говорила, нет, уговаривала меня русалочьим голосом, но в его мелодии чувствовался безобразный диссонанс. Меня пробрала дрожь. Когда-то ее голос был прекрасным, но сейчас казался сорванным и полным отчаяния. Он звучал не в тон.
