Антони положил телефон на комод, развернулся на одной ноге и начал танцевать степ. На ковре его подметки почти не издавали звука, но видно было, что он знает, что делает. Я ахнула от восторга и села прямее.
– Ого, ты что, танцевать умеешь?
Антони ухмыльнулся и прошелся в танце по комнате, продемонстрировав впечатляющую комбинацию движений степа, а потом еще и изобразил, судя по всему, игру на «воображаемом банджо». Он разрумянился, лоб его заблестел от пота.
Меня бросило в жар. От волны его запаха закружилась голова. Хорошо, что Антони заставил меня сесть. Я смотрела, как он крутится и прыгает, будто слившись воедино с музыкой, и это наполняло меня пьянящей радостью. Вдруг меня переполнили эмоции от всего, что произошло после нашего возвращения в Польшу. Глаза у меня наполнились слезами, рот открылся.
Антони перестал танцевать и изумленно взглянул на меня, а потом одним прыжком бросился к телефону и выключил музыку.
Комнату заполнила протяжная тревожно-неотвязная мелодия. Русалочий голос лился из моего горла словно целым оркестром. Каждая нота полна была боли и тоски от потери матери и любви, которую я нашла в Антони.
Он потрясенно замер; его лицо застыло, словно древняя маска, в глазах читались нежность и томление.
Продолжая петь, я закрыла глаза и прислушалась к звукам бездонного моря, исторгающимся из меня. Это море восстало из глубин моей души и водопадом вырвалось из моего горла – песня любви для Антони, без слов, просто многослойные звуки, вздымающиеся и опадающие, как симфония.
И вдруг Антони оказался рядом, целуя мое лицо, шею, губы так, словно боялся, что я в любой момент могу исчезнуть. Песня моя закончилась, но благодарное сердце продолжало биться для него. Я потеряла человека, которого очень любила, но жизнь послала мне другого, чтобы заполнить мое сердце и помочь мне выжить.
Внутри меня разгорался жар, будто цветок душистой розы, раскрывавший лепестки навстречу солнцу. Я притянула Антони к себе, жадно отвечая на его поцелуи. Что-то внутри нас вырвалось на свободу, не признавая берегов, и заставило нас слиться воедино.
Той ночью, когда Антони наконец уснул рядом со мной, во сне ко мне пришли родители.
Я уже знала, что такое горе. Когда умер отец, я была еще маленькая, и горе по нему ощущалось мягче – размытая боль, которая воплощалась в простом желании почувствовать его запах, оказаться в его объятиях, услышать его голос, просто посидеть с ним, побыть с ним рядом.
По матери я горевала по-другому, остро, болезненно. Иногда горе пронзало меня, словно иглой, – в моменты, когда хотелось видеть ее рядом, когда случалось что-то, чего она не захотела бы пропустить.
Мне снилось, что мама рядом, что разговаривает, смеется и слушает так, как умела только она, а потом я резко проснулась и чуть с ума не сошла от разочарования, осознав, что ее нет и, скорее всего, она не вернется. Окончательно пробудившись, я сквозь мягкие ночные тени нашарила взглядом Антони. Накрыла его руку, лежащую на одеяле, своей ладонью. В сердце у меня бушевала целая буря чувств. Меня переполняла любовь к нему, но к ней добавлялась глухая тоска, которую всегда мне приносили сны о матери.
Я медленно и тихо выбралась из-под одеяла, натянула джинсы, которые бросила на кресло, когда наряжалась на выставку, потом худи и кроссовки. Прижимая руку к сердцу и гадая, когда стану просыпаться без этой боли, я выбралась из дома и спустилась туда, где меня ждало ни с чем не сравнимое утешение, – к морю.
Как-то само собой получилось, что я вышла на скалистый мыс, который вытянулся в воды Балтики словно палец. Я села, скрестила ноги и глубоко задышала, заставляя себя не плакать.
Тоска по маме вонзалась мне под ребра холодным клинком. Как же мне хотелось все ей рассказать – про нас с Антони, про мой день рождения, про выставку. Просто побыть с ней рядом, купаясь в ее безусловной и безграничной любви.
Я закрыла глаза и представила себе, как она плывет, счастливая и беззаботная, наконец свободная от муки жизни на суше. Как соль излечивает ее раны, как наделяет тем, что ей необходимо.
Когда колени джинсов промокли, я осознала, что русалочьи слезы сдержать не удалось. Я позволила им течь и, не утираясь, сидела, представляя себе, как мама играет с дельфинами, исследует затонувшие корабли и пещеры, загорает в чистых сине-зеленых водах.
Мой разум потянулся к ее разуму, ища ее на просторах вод, простершихся между нами.
Майра.
Где ты? Что ты делаешь? Ты когда-нибудь вернешься ко мне?
Амиралион.
По ветру полетел нежный высокий звук, и я поняла, что опять пою.
Нет, не пою. Зову.
Мой русалочий голос взмывал и падал, и ветер нес над Балтикой призыв другой, старшей русалке. И вдруг я поняла, что не жалобное «ма-ма» юной сирены, а зов элементаля. Это обязательное к исполнению послание, требование вернуться.
Амиралион.
