Балтика вздыбилась, стремясь помочь мне, и зов мой из одной точки развернулся и раскинулся во все стороны… всюду, где есть вода. Зов разнесся по всей Балтике и выплеснулся за ее пределы, в Ботнический залив, к западу – в Северное море – и дальше, за Норвежское, пока не достиг Атлантики. Каждая молекула воды стала моим рупором, передавая мое желание.
Я нашла маму в Бискайском заливе и знала, что она меня услышала. Я чувствовала, как она, изумленная, помедлила, прислушалась и развернулась, ощутив смятение. Она испугалась, потому что не понимала, что происходит. Будто против собственной воли, она заскользила по воде назад, туда, откуда приплыла, пытаясь руками контролировать свое движение.
Я обеими ладонями зажала себе рот, чтобы остановить звук, с которым не умела справляться. Я дышала через нос, грудь и плечи у меня ходили ходуном. Русалочьи слезы все еще лились из закрытых глаз, а сердце трепетало, как напуганная птица в клетке.
Звук волн достиг моего слуха и успокоил меня.
Песня прекратилась.
Я расслабила пальцы, опустила руки на колени и задумалась о том, что только что произошло. Я нашла ее! Я нашла маму, я точно знала, где она, – в Бискайском заливе. Вода сказала мне, что с ней все в порядке, она в здравом уме и была счастлива, прежде чем мой зов ее побеспокоил. И хотя сознание ее изменилось, соль не смыла его целиком.
Я засмеялась, радуясь своей новонайденной способности. Знакомство с собственными русалочьими возможностями уже принесло мне массу потрясений, но дар элементаля – это оказалось нечто совсем иное.
Впервые с тех пор, как я попрощалась с мамой, боль горя слегка притупилась. У меня появился способ узнать, что с ней все в порядке, установить, где она, и даже позвать ее домой, если понадобится.
Мне вдруг остро захотелось снова ее окликнуть, но я заставила себя остановиться и подумать. У мамы только-только начался цикл соленой воды. Ей нужно время. С моей стороны безрассудный эгоизм призвать ее домой исключительно ради собственного душевного спокойствия. Я не готова поступить с ней подобным образом, особенно после того, чем она для меня пожертвовала, после того, как терпела столько лет.
Но, вероятно, когда-нибудь, через годы, когда мама пройдет бо́льшую часть цикла соленой воды и снова будет готова к жизни на суше, я смогу это сделать.
Я смогу позвать маму домой.
В день приезда Джорджи Антони заехал за мной в четыре.
– Ты прямо вся вибрируешь, – сказал он с улыбкой. – Волнуешься?
– Ты просто не представляешь насколько. – Я застегнула ремень безопасности и откинулась на сиденье, а Антони развернулся и выехал на дорогу.
– Я знаю, что без мамы тебе сложно. И одиноко, наверное.
– Да не только в этом дело. Ну то есть я скучаю по маме, конечно, ужасно скучаю. Но мы с Джорджи дружим с детского сада. Мы вместе росли.
– Как сестры.
Я кивнула и сглотнула стоявший в горле комок. Меня удивило собственное волнение. Возможно, я сама от себя прятала одиночество и тоску по подругам.
– Ну да. Она мне как родная.
Когда мы выехали на шоссе, ведущее в аэропорт, Антони сказал:
– Ты учишься, встречаешься с Ханной и Марианной и проводишь время со мной. Когда Джорджи уедет, может, запишешься на курсы польского или найдешь какую-нибудь группу по интересам в Гданьске, познакомишься с нашими девушками и парнями и начнешь заводить друзей? В конце концов, – он взял меня за руку, – теперь это твой дом, так ведь?
Я кивнула. Гданьск мне нравился, но я не воспринимала его как дом – мамы тут не было, подруги находились так далеко, что, казалось, они не занимают больше никакого места в моем мире. И никто из них пока сюда не приезжал. Только Антони и давал мне чувство дома.
– А хорошая мысль, – отозвалась я, сжимая его руку. – Спасибо.
Мы свернули к аэропорту, и Антони припарковал машину на краткосрочной парковке. Пока мы шли к месту встречи в зале прилета, сердце у меня колотилось все быстрее, а на душе было так легко, как не бывало с маминого ухода. Мы купили в одном из магазинчиков аэропорта желтые розы и принялись ждать на удобных сиденьях. Я не сводила глаз с раздвижных дверей, через которые то и дело выходили уставшие пассажиры, катя объемистые чемоданы.
Заметив светлые волосы Джорджи, я вскочила на ноги, а Антони за мной.
– Джорджи! – Я отчаянно замахала, чтобы привлечь ее внимание.
Она, на полголовы выше всех, услышала свое имя и сверху вниз оглядела толпу встречающих. Отыскав меня взглядом своих больших карих глаз, заулыбалась. При ее росте высмотреть нас ей было нетрудно.
Оставив вещи у стены, Джорджи бросилась ко мне и крепко обняла. Комок в горле занял прежнее место, и я уткнулась лицом ей в волосы, стараясь скрыть выступившие на глазах слезы. Джорджи не знает, что мама ушла, и не поймет, если я заплачу. Да еще и расстроится, потому что я обычно не демонстрировала эмоции на людях. Отпустив подругу, я провела рукой по глазам, избавляясь от лишней влаги.
– Как долетела? – спросила я. – Устала, наверное?
