Разница, конечно, присутствовала: линии скул и подбородка резче, нос длиннее, глаза глубоко посажены, веки немного обвисшие. Что-то неуловимо пугающее было в его лице. А вот цвет волос и глаз у нас почти не отличались, хотя у него оттенок был глубже, почти индиго. Передо мной стоял сын сирены, тут никаких вопросов.
– Ты одна из нас, – продолжил он, сделав еще шаг в мою сторону и не отводя глаз. Я не могла бы оторвать от него взгляд, даже если бы захотела. – Я это слышал в твоем голосе.
Я все-таки сумела заговорить, хоть и с большим трудом.
– Это вы сегодня были в музее?
Он не стал отрицать.
– Я.
– А теперь пришли сюда, в особняк Новаков, где подвеска находилась раньше. Она вам нужна.
Губы его слегка смягчились и приоткрылись, когда я упомянула Новаков. Взгляд у него теперь был почти умоляющий, и эта очень человеческая уязвимость незнакомца расположила меня к нему.
– Да, очень нужна.
– А Лидию вы знаете?
Он нахмурил брови так озадаченно, что я поняла – не знает. Покачал головой.
– Кто это?
Я решила, что нет смысла обсуждать Лидию, и сменила тему.
– А зачем вам так нужна подвеска?
Это его явно озадачило. Он склонил голову набок и посмотрел на меня с удивлением.
– Вот уж не тебе бы спрашивать такие вещи, раз ты та, кто ты есть.
Теперь озадачилась уже я. Он явно считал, что мне полагалось бы знать, в чем ее ценность и важность.
– Пока ее не украли, я думала, что это просто один из артефактов с корабля.
– Ты правда не знаешь, в чем сила этого камня?
С этими словами я поняла что-то новое – искали все же не подвеску, а камень внутри нее, аквамарин. Я покачала головой.
– Может, скажете мне?
Незнакомец смотрел на меня, хмуря черные штрихи бровей над жгуче-синими глазами. Он шагнул еще ближе – теперь мы могли коснуться друг друга. Я заметила безупречность его кожи и щетину, отраставшую несколько дней.
– Мне она нужна для матери.
– А кто ваша мать?
– Ее зовут Бел. Ты ее знаешь?
– Сибеллен? – прошептала я, ахнув.
Он судорожно вздохнул, а глаза его заблестели от скопившихся слез и стали казаться еще более синими.
– Да.
Как это возможно? Голова у меня шла кругом, мир вокруг шатался. Я зажмурилась, пытаясь осознать, что означало присутствие во плоти этого человека напротив. Его теплые ладони чуть сжали мои плечи, я открыла глаза и посмотрела в его знакомое и одновременно незнакомое, невозможное лицо.
Я положила трясущиеся от волнения руки ему на плечи, и так мы стояли, мягко держа друг друга, будто каждый из нас боялся, что человек напротив может сломаться или исчезнуть, словно призрак.
– Вы Новак, – сказала я.
Нижняя губа у меня дрожала. Он не просто Новак, он Новак полуторавековой давности, и я в этом ни капли не сомневалась. Он просто источал свою истинную сущность.
Незнакомец кивнул, по щеке его стекла слеза. Впервые с тех пор, как я уставилась на него, он улыбнулся, и это была ослепительно яркая улыбка.
Я перебрала в уме все, что вычитала в дневнике пани Александры, и вспомнила то, что она упоминала о сыновьях Сибеллен. У нее были близнецы. Один походил во всем на ее мужа Матеуша, а другой… тот, что утонул в ночь кораблекрушения, тот, что пропал…
– Вы Эмун. – Когда я это сказала, у меня мороз прошел по коже.
У него по щеке стекла еще одна слеза, но он продолжал улыбаться. Похоже, он едва сдерживал эмоции; уголки его губ дрожали.
– Ты не представляешь, как давно я хотел, чтобы кто-то назвал меня по имени, моему настоящему имени. – Глаза, смотревшие на меня в упор, горели, руки сжали мои плечи крепче. – Ты знаешь, кто я.
Я кивнула и тоже прослезилась. Сердце у меня ныло. Я еще никогда не испытывала такого глубокого потрясения, даже от своего морского рождения, когда оно наконец случилось.
– Откуда ты знаешь?
– Я читала дневник вашей бабушки. Она думала, что вы утонули вместе с остальными той ночью в тысяча восемьсот шестьдесят девятом.
На секунду лицо Эмуна наполнилось горем, хотя он сразу попытался взять себя в руки – мои слова, похоже, ранили его в самое сердце. Он кивнул и снова улыбнулся сквозь слезы.
– Да, понятно, что она так думала.
Передо мной был предок Мартиниуша, настоящий последний живой Новак – именно его должен был найти Мартиниуш, а не нас с мамой. У меня тоже чуть-чуть разбилось сердце – так жаль, что Мартиниуш не дожил до встречи с этим чудом.
– Вы Эмун Новак, – повторила я, и он кивнул.
– Но я так и не знаю, кто ты. Разве ты не Новак? Я смотрю на тебя и вижу родню. Кто мы друг другу?
Я покачала головой.
– Мы не родственники, ну или тому нет никаких доказательств в моей родословной. Я Мак’Оли из Канады, а до того, как моя мать стала Мак’Оли, она была Белшоу.
– Тогда понятно, почему у тебя такой акцент, – сказал он, снова улыбнувшись. – Но ты все-таки сирена.
Я кивнула.
– А вы сын сирены.
Он кивнул в ответ.
– Надеюсь, ты не обидишься, если я скажу, что у меня от всего этого голова лопается. – Он потер пальцами лоб, словно от головной боли.
В этом он был не одинок. Боль у меня в висках пульсировала в такт моему сердцу.
– Лучше пойдемте в дом, – сказала я.
