Эмун прошел за мной через калитку, потом по двору к задней двери, через которую я выбежала всего несколько минут назад – а казалось, будто целая жизнь прошла. Пока мы поднимались к вестибюлю, я поглядывала на него, поэтому заметила, что глаза у него помутнели и он явно смотрел на все вокруг в тихом потрясении.
– Вам нехорошо?
– Нет, все в порядке. Просто я не бывал здесь с тех пор, как умер мой брат, – сказал он взволнованно. – Тут многое изменилось, но все равно я вижу дом своего детства.
В вестибюле он остановился и уставился через дверной проем на большую гостиную.
– Заходите, – сказала я негромко.
Эмун дошел до дверного проема и застыл там, осматривая пустую комнату: огромный изразцовый камин, герб с русалкой над оконной перемычкой, книжные шкафы, наполненные классическими томами, деревянную мебель и канделябры, в которых горели желтые электрические лампы.
Он так долго там стоял, что я подошла к нему.
– Здесь мы ставили елку, – он показал на угол возле ближайшего фасадного окна, – чтобы гирлянды были видны с переднего двора.
– Я не понимаю, как такое возможно, что вы здесь, Эмун, – сказала я, чувствуя, как от одной этой мысли в мозгу до сих пор все кипит.
Он посмотрел на меня и собрался было ответить, как вдруг нас прервали.
– Здравствуйте, мисс Новак. Вижу, у нас гость.
Мы повернулись и увидели, что на другом конце вестибюля стоит Адальберт и с интересом смотрит на нас.
– Останется ли ваш гость на ужин? Ему понадобится комната?
Мы с Эмуном переглянулись.
– Адальберт, это мистер Эмун, – начала я.
Эмун улыбнулся и кивнул Адальберту, тот ответил ему кивком. На лице Адальберта не читалось ничего, кроме желания обеспечить гостю приятное пребывание в особняке.
– Да, он останется на ужин, и комната тоже понадобится, – сказала я. – Спасибо, что спросили.
– Хорошо. – Адальберт пошел дальше по своим делам.
– Пойдемте в кабинет Мартиниуша. Там нам никто не помешает, и мы сможем поговорить.
Эмун зашагал за мной вверх по лестнице.
– Мартиниуш… – задумчиво повторил он.
– Это ваш… – я помедлила, соображая, – правнучатый племянник. Праправнук вашего брата Михала.
Эмун вроде бы согласился, но по его ошарашенному лицу я предположила, что знаю о его собственном семейном древе куда больше, чем он. Я провела Эмуна по узкой лестнице на верхний этаж, где все было меньше и старее, и, открыв дверь в кабинет Мартиниуша, включила свет. Пламя в камине не горело, но дров в ящике хватало, и я решила разжечь огонь.
Эмун закрыл дверь и огляделся.
– Тут тоже ничего не поменялось.
– Это был кабинет вашего отца?
Он покачал головой.
– Нет, контора находилась в порту. Тут скорее была игровая для нас с братом – хотя когда мы научились ходить и бегать, то вряд ли много времени здесь проводили. В теплую погоду мы любили играть на улице, а в холодную – в гостиной, где собиралась вся семья.
Я положила в камин несколько поленьев, скрутила из газеты подобие фитиля и подожгла его спичкой. Потом, сунув огонь в дрова, принялась ждать, пока они загорятся.
– Давай помогу, – предложил Эмун и присел рядом. – Лучше растопку сунуть пониже, чтобы кислород мог циркулировать. – Он сложил поленья шалашиком, вниз пристроив те, что потоньше. Потом он взял новую спичку, поджег мой фитиль и сунул его в шалашик. Немного понагнетал воздух при помощи приспособления вроде подноса без бортиков, и дрова занялись, потрескивая. Весело заплясало пламя.
– Спасибо. Мне редко приходится разжигать огонь.
– Вопрос привычки, – улыбнулся он. – Я уже и не помню, сколько костров за свою жизнь разжег на берегу из выброшенных приливом коряг.
Мы уселись на диванчике. Воцарилось молчание, не то чтобы неловкое, но полное ожидания.
– Я не понимаю, как вам удалось столько прожить, Эмун, – начала я.
Его черные брови вздернулись от удивления.
– Учитывая то, что мы собой представляем, я не вполне понимаю, что ты имеешь в виду.
– Я знаю, что сыновья сирен не подвластны воздействию русалочьего голоса, но я не знала, что они и долголетие наследуют.
Эмун бросил на меня косой взгляд.
– Тритоны тут ничем не отличаются от сирен, да и с чего бы?
– Тритоны? – Это слово поразило меня внезапно и сильно. Я похолодела, по коже побежали мурашки.
Лицо его смягчилось.
– Ты не знала, что мы существуем. Как и большинство встреченных мною сирен.
Я потрясенно покачала головой.
– Мама говорила, что ген передается только от матери к дочери.
– Она ошибалась, но это распространенная ошибка. Я встретил только одну сирену, которая знала, что я такое, и она была очень стара. Именно она объяснила мне, что русалы из человеческих сказок на самом деле называются тритонами. Другого тритона я никогда не встречал. Кажется, мы редко рождаемся.
Я молчала; необходимость осмыслить эту информацию словно лишила меня дара речи.
– А кто твоя мать? – спросил он.
– Майра Мак’Оли. Мы с атлантического побережья Канады.
– Мне это имя незнакомо. Познакомишь нас?
Ох, как же мне хотелось, чтобы это было возможно.
– Она ушла в океан, всего пару недель назад.
– Понятно. – Эмун вгляделся в мое лицо. – Ты имеешь в виду на цикл соленой воды?
