Она корчит лицо обиженки, как будто в том, что я сказала, есть хотя бы слово неправды.
— Константин… — Оксана дергается, быстро ищет взглядом по залу, как будто боится, что он моментально появится на звук своего имени. — Он будет нас искать.
— Не будет.
— Ты не знаешь его, — паника заставляет ее непроизвольно повысить голос.
Я бы очень хотела его не знать.
Я бы очень хотела знать только того мальчишку, которого когда-то давно считала своим старшим братом — немного дерганным, нервным и очень ревнующим отца ко мне и матери, но мои любимым старшим братом. На которого я смотрела, как и положено младшей сестре.
Которому доверяла.
Доверяла даже когда он однажды зашел в мою комнату и закрыл дверь изнутри.
— У меня есть ваши с Саниным фото, — разыгрываю свою последнюю карту, забиваю финальный гвоздь в ее, а заодно — и свои сомнения. — Если ты с детьми не сядешь на этот самолет, я отправлю их твоему мужу и его жене.
Если Оксана и после этого не найдет в себе смелость сбежать — значит, она потеряна окончательно. И меня не будет мучить совесть, потому что даже попавшему в капкан зверю нужно приложить хотя бы минимальные усилия, чтобы сбежать, когда охотник освобождает его из ловушки.
Я нахожу Вадима взглядом — он все так же, с каменным лицом выслушивает Угорича, который чуть не из шкуры лезет, пытаясь произвести на него впечатление. От моего прежнего когда-то очень любимого старшего брата в этой мрази уже давно ничего не осталось. Хотя сейчас я совсем не уверена, было ли это вообще хоть когда-нибудь, или эта крыса уже тогда умело притворялась, чтобы втереться в доверие.
Становлюсь рядом с Авдеевым, по-хозяйски беру его под руку.
— Надеюсь, я не помешала чему-то важному? — это просто типовая фраза из набора, подходящих этому мероприятию.
— Мы как раз… — На лице Угорича написано такое явное желание меня придушить, что мне невыносимо сложно сдержать желание ответить ему тем же.
— Ничего важного, — перебивает Авдеев, разворачивает меня в сторону выхода и задает бодрый шаг нам обоим, даже не удостоив моего «любимого» братца вежливым «было приятно пообщаться». — Фу, блядь, как в дерьме извалялся. Он меня чуть не изнасиловал, Монте-Кристо.
«Меня тоже», — мысленно шмыгаю носом, но не подаю виду и в ответ на его вопросительный взгляд даю отмашку, что теперь нам на этом пафосном празднике за чужие деньги, нам уже делать нечего.
К Авдееву мы едем без обнимашек в машине на этот раз.
У него то и дело звонит телефон. Видимо, что-то важное, раз он не может не ответить. Я стараюсь не прислушиваться, даже к окну отворачиваюсь, но мой слух все равно фиксирует обрывки фраз. Первый звонок, очевидно, из клиники, где лежит Марина. Вадим пытается ограничиваться односложными фразами, как зеницу ока оберегая свою драгоценную личную жизнь даже от меня, но все равно пару раз упоминает «не в первый раз» обещает устроить кому-то сладкую жизнь, если подобное повториться. Голос его становится таким металлическим, что я ощущаю привкус железа даже на собственном языке. Интересно, что бы он сделал, если бы я рассказала о том, что Марина нашла способ отправить мне фото Шутова и Рудницкой?
Следующий звонок явно по работе — говорит на английском, с акцентом, но без единой грамматической ошибки. Я мысленно присвистываю, слыша озвученные масштабы деятельности, которую Авдеев собирается там развернуть. Даже если у него получится только половина задуманного, он минимум вдвое умножит свой капитал, но я почему-то уверена, что он добьется, выгрызет и выдерет все, что спланировал.
И еще звонок явно от дочери, потому что его голос моментально смягчается, а в лексиконе появляются жутко умилительные слова. На этот раз я плюю на приличия, поворачиваюсь и разглядываю этого чертовски огромного мужика, вот так запросто сюсюкающегося по телефону с девочкой, которая даже не его биологическая дочь.
Я снова отворачиваюсь к окну.
Если бы Шутов планировал забрать Стасю — он бы уже сделал свой ход. Я его знаю — терпением он никогда не отличался, а если дело касалось чего-то очень важного — становился буквально одержимым. Именно таким он и был, когда говорил, что все равно заберет свою дочь. Если бы он запустил шестеренки судебной системы — я бы уже точно это знала. Вадим бы не был таким спокойным удавом, не проводил бы со мной вечера и точно не отправлял бы дочь на все выходные из дома ради того, что провести их с женщиной, с которой он даже сексом (в классическом смысле этого слова) заняться не может.
Значит, Шутов отдал ему не только меня.
«Я тварь и мразь, которой ты не нужна. Мне вообще никто не нужен».
Нет. Это меня он отдал. Снял поводок, благословил на потрахаться.
А от дочери просто отступил.
Чертовски благородный поступок, Шутов. Особенно для человека, который насмехается над делающими аналогичные вещи людьми. Ладони зудят от желания прямо сейчас набрать его номер, которого давно нет в моем телефоне, но который я помню назубок, и сказать, что самое время перестать корчить из себя плохого парня.
