— Ну… например, мы будем ее крестными родителями. — Эта мысль рождается в моменте. Марина все время твердила, что хочет, чтобы я была крестной Стаси. Ну ок, значит, буду.
— «Мы»? — Вадим улыбается абсолютно наглухо сжатыми губами.
— Да, Авдеев, мы. Вот такой вот перевертыш. Если тебя беспокоит вопрос доверия ребенка незнакомому человеку, то как насчет доверить ее мне?
— Грубо играешь, Валерия.
— Как умею, Вадим. Но я правда не понимаю, почему двое мужчин, одного из которых я безумно люблю, а другого бесконечно уважаю, не могут решить этот вопрос до того, как ситуация станет абсурдной.
— Она не станет абсурдной, потому что у Стаси есть только один отец — я.
Я знаю, что он очень упрямый.
И если бы я планировала этот разговор, то точно бы подготовилась к нему заранее и более основательно. Хотя вряд ли можно противопоставить что-то логическое на такое же логическое. То, что Димка по какой-то причине побыл «донором спермы» и родилась одна чудесная девочка, еще не делает его фактическим отцом.
— Вадим, пожалуйста, послушай меня…
— Ты разве не опаздываешь на маникюр?
Авдеев смотрит на меня тем самым жёстким взглядом, который я достаточно хорошо знаю, чтобы считывать это как предупреждение. Димка умеет точно так же, как гремучая змея слегка покачивать хвостом, а потом, если вдруг жертве не хватает ума сбежать, просто бросается и рвет на куски. Фигурально, но мне, блин, совсем не хочется на собственной шкуре узнать, что после вот такого предупреждения делает Авдеев. Приложит меня «парой ласковых», так что я еще долго не смогу смотреться в зеркало? Попросит больше никогда его не беспокоить и за неделю сделает так, что от нашего партнерства не останется камня на камне? Хорошо, за пару недель.
— Ты его не знаешь, Вадим, — плевать, пусть шипит. Я не собираюсь сидеть и молча наблюдать, как эти две скалы рано или поздно налетят друг на друга и все это превратится в лютый пиздец. — Шутов умеет ждать, умеет отходить в сторону. И он никогда не будет переть в лоб. Но это не значит, что он вот так возьмет — и проглотит.
— А вот это уже смахивает на угрозу, Монте-Кристо. — Вадим улыбается. Теперь уже открыто, показывая крепкие идеально ровные один к одному зубы. Генетика, мать его. Но это больше не «покачивание хвостом». Это чертов красный знак «СТОП» размером с футбольное поле. — У тебя скоро закончится расстрельный список и ты решила завести новый?
— Ты дорог мне, Авдеев. Как бы там ни было. — Я знаю, что говорить такие слова человеку, который хотел — и до сих пор хочет — большего — это адская дичь, но я не хочу ему врать. Только не ему. — И он дорог. Хотите превратить меня и Станиславу в громоотвод? Валяйте.
— И все эти прекрасные вещи, про понимание, про то, что надо войти в положение и все такое, говоришь мне ты?
Я знаю, что будет дальше.
Что он скажет.
К черту, пусть говорит. Я заслужила абсолютно все.
— Однажды Марина приняла решение, что твой расчудесный муж не достоин быть отцом, поэтому отцом стал я. Мне срать, чья Стася по крови, потому что я держал ее на руках, когда она только родилась, я вставал к ней каждую ночь, я нашел первый зуб у нее во рту и я учил ее ходить. Она моя дочь, Валерия. И если бы ты… — Он притормаживает, очевидно точно так же, как и я, в последний момент убивая слова, которые говорит не следует. — Ты тоже приняла решение, и вряд ли в тот момент тебя сильно беспокоило, что однажды я все узнаю и точно так же заявлюсь на порог твоего дома отбирать у Шутова своего ребенка.
— Да, Авдеев, да! Ты как всегда абсолютно прав! Во всем! Но знаешь что? Я сука и никогда этого не скрывала. Тогда мне казалось, что я поступаю правильно, что это — меньшее зло.
После того дня, когда я проснулась в палате со смертельно белым потолком, едва живая и совершенно пустая внутри, я каждый день бегала от очевидного вопроса: я бы сказала Вадиму, чей во мне ребенок, если бы ничего этого не случилось? Все выяснив с Шутовым и как будто окончательно вычеркнув его из своей жизни — я сказала бы Вадиму правду? Это был вопрос совести, слишком болезненный и неприятный, чтобы не поддаться соблазну накинуть ему на шею камень и утопить в самом глубоком колодце моей души. Но все покойники, хоть что к ним не привязывай, рано или поздно всплывают. Мой вот плавает перед носом — уже абсолютно не потопляемый.
Я бы оставила все как есть.
Я бы где-то откопала смелость, прошла курс молодого бойца, то есть — начинающей мамаши, и воспитывала ребенка одна. Как, мать его, сильная и независимая женщина, как несгибаемая стальная Валерия Ван дер Виндт.
Потому что не хотела связывать себя намертво с идеальным Авдеевым.
Потому что до конца своих дней все равно ждала бы своего белобрысого придурка.
— Давай я проведу тебя. — Вадим встает первым, успевает оказаться рядом и не особо ласково выдергивает со стула за локоть.
Накидывает мне на плечи пальто. Отдает документы.
Ведет до двери.
И только когда выходим — разжимает пальцы, с тяжелым, очень медленным выдохом.
