Угорич тоже приходит, и судя по тому, как старательно Оксана делает вид, что меня в этом пространстве не существует, она снова испугалась и раздумала пытаться упечь его за решетку. Ну и, видимо, жена ее любовника Санина, нашла очень убедительные аргументы, почему муж должен завязать со своим маленьким увлечением и вернуться в семью. Не удивительно — женщина на грани развода либо рвет сразу и быстро, либо включается в бесконечный цикл «метаний», и Оксана с самого начала не производила впечатление женщины, способной на решительные действия. Но ее тяжело винить, когда рядом такой садист и тиран. Странно, что вообще нашла в себе силы принести мне те документы.
Почли сразу после Угорича появляется Новак в компании дочери. Сергея с ними нет. Я сразу обращаю внимание лицо Новака, когда чувствую на себе пристальный взгляд. До того, как обменяться официальными приветствиями он явно хочет сказать, что информация насчет его дочурки и донора спермы ему явно пришлась не по душе. И вот первый звоночек — Наратова отлучили от семьи, обрубили возможность торговать лицом рядом с влиятельным тестем. По скисшей физиономии Илоны понятно, что ей папина инициатива не понравилась, но она слишком зависима от его денег, чтобы открыто бунтовать. Когда Новак, благодаря мне, получит железобетонный козырь против зятя, Илоне точно так же придется «проглотить» требование о разводе, а потом она послушно, наученная горьким опытом, выйдет замуж за того, на кого укажет безапелляционный отцовский выбор. И Наратова забудет самое большее через пару месяцев, даже если сейчас думает, что жить без него не сможет. Так устроен этот мир.
— Валерия Дмитриевна, — Новак двумя руками по-отечески пожимает мою ладонь, — еще раз, примите мои искренни соболезнования. Это огромная утрата для всех нас.
— Андрей заслуживал долгой и счастливой жизни, — отвечаю я, не особо маскируя, что озвучиваю одну из заранее придуманных заготовок.
Когда персонал, по моей отмашке, начинает приглашать гостей занять места, я еще раз окидываю взглядом зал. Шутова нет. Я заметила бы его белобрысую голову даже с завязанными глазами.
— Все готово, Валерия Дмитриевна, — шепотом говорит моя умница помощница.
Свой выход я даже особо и не планировала. Говорить об Андрее всякую пафосную чушь можно бесконечно как раз по той причине, что это чушь. Рассказывать о его мечтах, о благородстве и доброй душе, как он хотел сделать этот мир лучше и прочую фигню, максимально легко, потому что за всем этим нет ни души, ни эмоций. Я начинаю свою речь, обращаясь к невидимой картонной болванке, и слова льются сами собой.
Но мне все же приходится споткнуться, потому что Шутов все-таки сдержал свое обещание.
Мы не виделись всего несколько дней, но его появление действует на меня как удар током. Готова поспорить, что в ту минуту, когда его фигура выныривает из темноты и идет ко мне ленивой походкой сытого хищника, у меня даже пальцы на ногах поджимаются. Сегодня он в черном модном костюме и темно-серой, лишь слегка контрастирующей на тон рубашке. Без галстука. С одной розой, перевязанной… Я мысленно закатываю глаза и умоляю себя не прыснуть от смеха, когда различаю на обвитой вокруг стола ленте какие-то розовые сердечки. Так тонко потроллить прах моего бывшего мужа может только он. И только ему это сойдет с рук.
А потом мне становится не до смеха, потому что все женские взгляды моментально к нему притягиваются. Он ведь правда магнит. Шутову для этого даже делать ничего не нужно — достаточно просто идти, держа одну руку в кармане ровно таким образом, чтобы из манжеты выглядывал циферблат стильных часов и его идеальное аристократическое и, одновременно, крепкое запястье. Мне кажется, в эту минуту как минимум треть женщин в зале без раздумий бросились бы в топку его дьявольского обаяния.
Я провожу языком по пересохшим губам, одновременно чувствуя на языке непонятный вкус горечи. Обнаруживаю, что до того, как Шутов соизволил появиться, у меня не было проблем с тем, чтобы красиво и «правильно» закончить заупокойное слово по Андрею. А теперь все это отошло на задний план и не протолкнуться из-за мыслей, как мне стереть с Шутова каждый липкий взгляд. Что я бы хотела затолкать его в самый темный и пыльный угол и оставить там, пока во всем этом огромном помещении не останется никого кроме нас двоих.
«Собака на сене».
Но я собираюсь перестать ею быть.
Поэтому меня так штормит.
Дима занимает свободный стул в одном из последних рядов, нарочно не подсаживаясь к остальным. Смотрит на меня. Смотрит так…
Я снова смачиваю губы слюной, оглядываюсь на Катерину и прошу принести мне стакан воды. Во рту действительно странное послевкусие. Но, может, так и должно быть? Я столько лет не отпускала никого настолько… дорогого моему сердцу, что забыла, как это — чувствовать панику, страх и безнадежность одновременно.
Но когда снова нахожу его взглядом, Шутов полностью увлечен телефоном. Только благодаря этому нахожу в себе силы продолжить и закончить.
