Спускаюсь с трибуны, минуту колеблюсь и все-таки занимаю специально подготовленное для меня место в первом ряду. Мне уже плевать на сплетни, так что я могла бы запросто сесть рядом с Димой. Но мне все еще нужно немного времени прежде чем я буду готова к разговору, о котором сама же и попросила.
Если бы она хотя бы раз спросила меня, что я думаю о спектакле под названием «похороны», я бы не задумываясь сказал, что это самая дурацкая затея, которая только могла прийти в ее голову. Но я так же понимаю, что мире всех этих звенящих фальшивой позолотой людей существуют определенные традиции, и моя обезьянка вынуждена их соблюдать. Но, блядь, не с таким же пафосом и не в таком месте, где она как на ладони.
И хоть я все-таки плюнул на ее желание быть самостоятельной и очень независимой, и все-таки предпринял некоторые шаги по обеспечению дополнительной безопасности, на всякий случай еще раз оцениваю рожи гостей. Хорошо, что их немного, около пятидесяти и как минимум половина рож мне хорошо знакома. Но больше всего «радует» вытянувшаяся от удивления рожа ее «милого братца», когда он сворачивают шею в ответ на мое появление. Будь моя воля, я бы эту поминальную рожу не в общую траурную кучу ткнул, а затолкал бы Угоричу в задницу, а потом бы еще и провернул назад, чтобы его изнеженные внутренности ощутили каждую колючку. Примечательно, что его жена вообще единственная, кто никак не отреагировал на мое появление. То есть она вообще даже головы не повернула, хотя это было абсолютно естественно, и так сделали все. А эта бедолага сидела как смертник, которому пообещали отсрочку казни, если ему хватит выдержки сутки пялится в одну точку.
Я люблю подмечать такие детали, потому что это дополнительный бонус в любых делах.
Вторая фигура, которая выделяется среди остальных — Новак, тесть ее бывшего, который и заварил всю эту кашу. А самого Наратова, кстати, не видно. Для этого есть какие-то естественные причины или это дело рук моей маленькой обезьянки? А вот дочурка Новака глаз с меня не сводит. Она сидит в моем ряду, как раз напротив, и между нами минимум пять рядов стульев, но она минимум два раза в минуту скручивает шею в мою сторону. Настолько очевидно, что ее папаше приходится сделать ей внушение — замечаю, как Новак одергивает эту пластилиновую куклу и что-то шепчет на ухо. Поздняк метаться, папаша, ты воспитал мелкую блядь.
Когда у этого сборища, наконец, заканчиваются их заготовленные фальшивые речи и Лори приглашает всех на фуршет, я даже не удивляюсь, что именно Новак первым рулит в мою сторону. А его дочурка, разумеется, примазывается сзади.
— Дмитрий… Викторович, если не ошибаюсь? — Новак тянет клешню, очень неумело делая вид, что может быть не уверен насчет моего отчества.
— Николай Александрович, — пожимаю его руку, потому что в отличие от него могу себе позволить знать многих, а не делать вид, что слишком важная шишка.
— Моя дочь Илона, — Новак подталкивает ее вперед.
— Очень рад, — ограничиваюсь сдержанной официальной улыбкой. Лет десять назад меня, возможно, вставила бы перспектива поиметь на поминках дочку известного политика, но сейчас мне даже смотреть на нее не интересно.
— Рад видеть вас таким цветущим, Дмитрий. — Новаку приходится пару раз зыркнуть на дочь, прежде чем она оставляет нас вдвоем.
Но далеко Илона тоже не отходит — держится поблизости и нервно глотает вино. Караулит минуту, когда со мной закончит ее папаша, чтобы успеть перехватить до того, как появятся другие заботливые отцы, желающие пристроить в руки упакованного холостого миллионера свое ненаглядное чадо.
— У всех бывают трудные времена, Николай, — забрасываю наживку, чтобы пощупать уровень его лояльности. Потому что ему называть меня без формальностей вроде как разрешает возраст и отеческий статус, а мой зеркальный ответ — это, как любят говорить, моветон.
Но Новак ограничивается секундным глазным нервным тиком и заводит скучную пластинку о том, что в наше время так мало действительно умных людей, кто выбрался на вершину не благодаря протекции и связям родителей. Очень хочется подъебнуть этого старого черта, напомнить ему речь, которую он толкал с трибуны минут десять назад, распинаясь о том, что Андрей Завольский был буквально светочем современного финансового мира. Но Лори меня за такую самодеятельность по голове не погладит, поэтому молча делаю вид, что принимаю его лживое дерьмо за чистую монету. И как только появляется возможность — сворачиваю лавочку, делая вид, что мне еще нужно поскорбеть над урной.
Но вокруг Лори сегодня прямо аншлаг. Не успеваю и шагу ступить в ее сторону, а рядом уже очередная пара, и распинаются так, будто мы тут оплакиваем целого Нобелевского лауреата. Тут что ли где-то касса работает по продаже талончиков на прием к Валерии Ван дер Виндт?
— Прошу прощения? — меня отвлекает женский голос. — Я хотела уточнить…
