— Не говори, что я приходил. — Выдыхаю из легких насквозь горький воздух. — Она меня проклянет, что снова нарушил ее драгоценные личные границы.
— Я не буду врать, если спросит — скажу.
Ну конечно, блядь, это же сверкающий авдеевский нимб.
Но по хуй — она не спросит, потому что она меня больше не ждет.
— Береги моих девчонок, Авдеев, а то я и тебя убью.
— Пошел ты на хуй.
— Ага.
— Шутов?
— Что?
— Спасибо.
Я тоже посылаю его на хуй, завожу мотор… и не могу придумать, куда мне ехать.
Солнце жжет щеку.
Я хочу отвернуться, но голова такая тяжелая, что, кажется, легче сдвинуть землю с орбиты, чем повернуть вот этот упрямый костяной шар до краев наполненный тянущей тупой болью.
Со стоном — по-другому не получается — разлепляю веки. Ресницы как будто щедро смазали суперклеем.
Перед глазами — белоснежный больничный потолок.
В правой вене торчит катетер от капельницы.
Левая рука свободная, только на указательном пальце «прищепка», передающая информацию на монитор с датчиками. Он где-то у меня за головой, множит боль в затылке монотонными и лишенными порядка сигналами.
Хочу загородиться от солнца рукой, но не получается — меня как будто распяли на койке и для надежности приколотили гвоздями. Не чувствую ни костей, ни мышц.
Но солнечный свет вдруг исчезает.
Точнее, его загораживает здоровенная тень.
Нужно потратить некоторое время и приложить усилия, чтобы навести резкость в своем расфокусированном зрении. Хотя и так знаю, кто это.
Узнаю по запаху — особенному, уникальному. Эта лаванда только на одной теплой коже «сидит» настолько умопомрачительно.
— Значит, — говорю еле слышно, — я все-таки успела продиктовать твой номер.
— Привет. — Голос Вадима все такой же тяжелый и грубоватый, но я чувствую в нем ласковые заботливые нотки. — Извини, я старался не шуметь.
— Это не ты. — Перевожу взгляд на все еще чертовски яркое солнце. — Это окно. Там что — ядерная война?
Вадим моментально задергивает жалюзи.
Благодарю его вымученной улыбкой и снова закрываю глаза.
— Тебе что-то нужно, Валерия? Пить?
«Сдохнуть».
— Пить, да. Хочу воды с лимоном.
По шагам понимаю, что он вышел, и только после этого до боли, до крови, с мясом прикусываю щеку изнутри.
Я знаю, что все закончилось.
Чувствую себя опустошенной.
Никогда за этих двадцать недель ни разу не ощущала беременность как что-то, что есть внутри меня. Если бы не ужасная тошнота, отеки и отсутствие месячных, так бы, наверное, и ходила в неведении пока не превратилась бы в воздушный шар.
А сейчас во мне как будто не хватает чего-то важного.
Второго сердца.
Маленького сердца, которое билось на том видео.
Я даже поплакать не могу.
Как будто покрылась изморозью, коркой льда, такой глянцевой и острой, что обзавидовалась бы даже Снежная королева.
По десятибальной шкале от мертвого к живому состояние на минус один.
Не могу кричать.
Ни на что не способна, как будто закоротило мой внутренний двигатель.
Но осознание того, что все кончено, неумолимо разрастается.
Заполняет собой каждую клеточку, поджигает нервные окончания.
Выходит из берегов.
А я его ни выплакать, ни выкричать не могу.
Просто смотрю в бесконечно противно белоснежный потолок и мечтаю, чтобы он упал мне на голову.
Слава богу, возвращается Вадим.
Аккуратно, получив мой согласный кивок, присаживается на край кровати, протягивает бутылочку с заботливо отвинченной крышкой. Придерживает ее, пока не убеждается, что мои пальцы способны хотя бы на такое нехитрое действие. Я делаю пару глотков, но протолкнуть их в горло все еще сложно.
Вадим терпеливо ждет, пока я дам понять, что больше не хочу и ставит воду на прикроватную тумбу. Устраивается поудобнее, закидывает одну ногу коленом на кровать, чуть подминая под себя. Только сейчас замечаю, что на нем простая домашняя футболка с растянутым горлом-лодочкой, спортивные штаны и кроссовки на босую ногу. И щетина заметно потемнела и стала гуще.
— Валерия, я… — Проводит пятерней по волосам.
