— Ребенка больше нет, — говорю механически.
Моему мозгу необходимо услышать, как это звучит, чтобы окончательно смириться. Поджечь крохотную надежду, которая вспыхивает и молниеносно сгорает, оставляя после себя все тот же противный горький вкус на языке. Как будто теперь он останется во мне на всю жизнь.
Но я все равно не могу плакать. Наверное, Вадим считает меня бессердечной сукой.
А мне хочется просто закрыть глаза — и вдруг перестать существовать.
Сделать так, чтобы эти ужасная пустота внутри потеряла меня навсегда.
Чтобы меня потерял весь этот мир.
— Я была бы самой ужасной в мире матерью, Авдеев. Как это правильно называется? Естественный отбор.
Вадим ничего не говорит.
Его синие глаза такие бесконечно глубокие, что лучшего места, чтобы утопиться и придумать нельзя.
«Благодарю тебя, Господи, что хотя бы кто-то в моей дермой реальности достаточно нормальный, чтобы не говорить «все будет хорошо».
— Я даже не знаю, что такое пеленальный столик, — делаю вид, что это пиздец как смешно. Прикусываю щеку с другой стороны, но теперь даже боли не чувствую. Только соленый вкус крови ненадолго перебивает горечь на языке. — Ну какая из меня мать, Авдеев? Мое бесплодное тело может родить разве что схему по отмыванию денег.
— Когда-то ты будешь вспоминать эти слова с улыбкой, — говорит он.
— Явление Нострадамуса, часть вторая.
Вадим смотрит на меня так, что вопрос читается буквально в каждом напряженном до отказа мускуле на лице.
Ждет, что хотя бы сейчас я скажу правду.
Не произносит этого вслух, но буквально требует:
Я знаю, что если скажу ему сейчас — будет легче. Чувствую это подсознанием, голыми инстинктами.
Но Вадиму будет больнее в тысячу раз.
Потому что это, возможно, был его единственный шанс.
Шанс, что эта шикарная ДНК продолжится и превратится в еще много-много поколений двухметровых тяжеловесов авдеевской породы.
Это не его вина.
Это мое долбаное сломанное тело не справилось даже с такой малостью.
Он никогда не узнает правду.
А я просто еще немножко замерзну. В конце концов, эти ледяные доспехи — не такая уж плохая альтернатива чаю с валерьянкой.
— Нет, Авдеев, — я мотаю головой по подушке, доставая из загашника припрятанную на самый черный день маску Идеальной обманщицы. Вершина моей эволюции, учитель бы мной гордился. — Это не твой ребенок. Это был не твой ребенок.
Он только на секунду поджимает губы и прикрывает глаза.
Ресницы у него такие длинные — с ума сойти можно.
Маленькая нотка трогательности на чертовски брутальном лице.
— Позвонить кому-то? — Авдеев терпеливо ждет ответ.
— В этом нет необходимости.
Я потихоньку вытягиваю вперед руку, распрямляю скрюченные судорогой пальцы. Кольца там нет. Я носила его так недолго, что даже следа не осталось.
— Долго ты здесь? — Опускаю взгляд на еле заметно дрожащий под тонким одеялом живот. Это моя вина — если бы я была правильной нормальной женщиной, не думала все время о том, что у меня распухли ноги и живот скоро превратится в кисель… Это моя вина.
— Ты два дня была в реанимации, — натянуто, очень глухо говорит Вадим. — Вчера стало лучше и врач разрешил перевести тебя в палату.
Полупрозрачными грязными мазками в памяти всплывают обрывки слов, которые врезались в мое вязкое сознание как метеориты. Сейчас тяжело вспомнить, о чем они говорили. Остались только слова, сказанные едким женским голосом:
— Пока ты будешь на моей орбите, Авдеев, вряд ли тебе на голову свалится нормальная женщина.
Сколько времени мне нужно, чтобы забыть его?
Несколько лет?
Несколько жизней?
Хочу ли я забывать?
— Я не смогу… с тобой… Не хочу испортить жизнь еще и тебе. Только не тебе. — Он заслуживает правду больше, чем все остальные люди в моем сломанном, насквозь фальшивом мире.
— Меня абсолютно устраиваешь ненормальная ты.
— Прости ему, господи, ибо не ведает что говорит, — произношу немного хрипло. — Я безнадежно сломана, Вадим.
— Ты правда хочешь поговорить об этом сейчас?
Мотаю головой.
— Обними меня, Авдеев. Я, кажется, разваливаюсь на куски.
Он вытягивается на кровати, кое как стаскивает кроссовки пятками друг об друга.
Притягивает меня на свое здоровенное плечо.
Обнимает. Стискивает руки чуть сильнее, чем необходимо, но именно так, как нужно сейчас.
Я обязательно оттаю.
Когда-нибудь.
Вадим уезжает примерно через час, но обещает заглянуть вечером.
Оставшись одна, я разглядываю палату, выхватывая взглядом все, что точно не может быть частью больничного интерьера.
На прикроватной тумбочке в маленькой вазе — букетик нежно-розовой гипсофилы, на кресле рядом с кроватью — большой плюшевый медведь. На приставном столике — вода, стакан, книга.
И мой телефон.
