Подтягиваюсь на локтях, чтобы занять более удобное положение в постели, тянусь к нему, безуспешно тыкаю в экран — разряжен. И ни намека на зарядное устройство. Я попросила Вадима привезти из моего дома ноутбук, планшет и рабочий блокнот, но от так сопротивлялся, что пришлось буквально взять его на слабо — или это сделает он, или я сама найду способ вылезти в окно и сбежать к любимой работе.
Я бы душу продала за возможность прямо сейчас, немедленно, погрузиться хоть в какие-то мысли. Лишь бы не думать о том, что я больше не перепуганная беременяшка.
И что в этой огромной фешенебельной палате нет ни намека на то, что здесь был Шутов. Или хотя бы наследил своим призрачным присутствием в виде цветов или игрушек, или долбаных устриц на льду.
Гипсофила и медведь меня, конечно, радуют, но это явно не от него.
Впрочем, медведя я все-таки кое-как затаскиваю в постель, прижимаюсь к нему боком и вызываю медсестру. Она появляется так быстро, как будто все это время дежурила под дверью. Первым делом осматривает показатели на мониторах где-то у меня за головой (это занимает несколько секунд), а потом интересуется, все ли у меня в порядке и чем она может мне помочь.
— Мне нужна подзарядка к телефону.
Она сразу узнает мою модель и говорит, что на приемном покое точно должна быть подходящая.
Я сжимаю одеяло в кулаках, мысленно уговариваю себя не спрашивать и даже не думать, даже прикусываю язык, но дурацкий вопрос все равно выпрыгивает наружу.
— Ко мне кто-то приходил? Кто-то, кроме… Вадима Авдеева?
«Еще больше, Шутов, я тебя ненавижу…»
Хорошо, что мой телефон не заряжен и под рукой нет ни одного средства связи с внешним миром, иначе я написала бы ему, что ужасная лгунья и что на самом деле не так уж сильно отличаюсь от истеричек, закатывающих скандалы из-за женского волоса на пиджаке.
— Нет, Валерия Дмитриевна, — отвечает не задумываясь. — Но Вадим Александрович был здесь почти все время и… он такой внимательный.
Она явно пытается похвалить мой выбор, хотя не исключено, что все здешние женщины от восемнадцати и до пятидесяти уже успели сделать Авдеева героем своих нереализованных эротических фантазий. Но от ее слов у меня только горечь во рту.
— Вам что-нибудь еще нужно? — Она слегка осуждающе смотрит на медведя, которого я еще сильнее прижимаю к боку.
— Только подзарядку и все.
Когда через пятнадцать минут телефон заряжен достаточно, чтобы включиться, первым делом проверяю входящие. Несколько десятков звонков с работы, еще столько же от разных непонятных абонентов (готова поспорить, что все это — те же люди, что накануне высказывали мне фальшивые соболезнования из-за смерти Андрея).
Около сотни разных сообщений.
Ни буквы от Шутова. И ни единого звонка.
Я откидываю голову на подушку, закрываю глаза и мысленно проговариваю считалочку о сороке-вороне.
Он всегда умел легко и просто вышвыривать меня из своей жизни. Но всегда был рядом, если моя тушка нуждалась в заботе и внимании, даже если на тот момент мы в очередной раз успели разругаться в хлам.
Но в этой жизни абсолютно все конечно.
И мы — тоже.
Я снова вызываю медсестру и она появляется так же мгновенно, как и в прошлый раз.
— Поможете мне принять душ… — смотрю на имя у нее на бэджике, — Валентина?
— Душ? — она смотрит на меня так, будто я попросила раздобыть мне парочку препаратов из списка тех, которые не назначают доктора.
— Да, хочу смыть с себя всю эту дрянь.
— Валерия Дмитриевна, но вы еще слишком…
— Дайте мне руку, Валентина, — перебиваю ее, цепляюсь пальцами в ее вовремя подставленный локоть и, сжав зубы, сажусь. — Моя мама всегда говорила, что чистая голова и крем для тела не решают ни одну проблему, но их становится хотя бы на две меньше.
— Это не очень хорошая идея, Валерия Дмитриевна, — причитает она весь недолгий путь до ванной, который я прохожу со скоростью раненной черепахи.
— Вся моя жизнь — одна сплошная не очень хорошая идея, — иронизирую я, стаскиваю с себя больничную пижаму и забираюсь в душевую кабинку. — Чувствую себя собакой в колтунах, господи.
Она помогает мне вымыть голову, потом долго и усердно трет спину.
— У вас татуировки — обалдеть просто, какая красота!
Я стираю ладонью пену со своей клыкастой самурайки, и на секунду хочу порезаться об выбитую на моей коже катану, но потом наваждение сходит.
— А это что? — Валентина пристально разглядывает другую руку, где у меня — по иронии судьбы! — сломанные готические куклы, капельницы и целое полотно из психушки. — Никогда такого на женщинах не видела.
— Я не женщина, я — генеральный директор, — говор совершенно невпопад, но эта мысль — единственное, что помогает мне держаться.
Женщина бы смогла сохранить ребенка.
Наверное. Ну хотя бы боролась за него больше, чем я.
Потом медсестра, вдруг что-то вспомнив, ненадолго убегает, а возвращается с огромным бумажным пакетом из ЦУМа. Достает оттуда комплект хлопкового белья — удобного, без идиотских рюшей и нитки в заднице, шелковую пижаму с брюками и удобной кофтой и мягкие полностью закрытые тапочки из уютной овчины.
Ничего такого у меня в гардеробе точно не было.
