Другой локтем отодвигает меня с дороги и прижимает к стене. Взгляд у него такой, что без слов понятно — мне лучше не сопротивляться, быть тихой и смирной, а рот открывать только по команде.
Я не враг себе и отлично осознаю, как обстоят дела. Старому борову достаточно щелкнуть пальцами и исчезну со всех карт этого мира. У меня даже иллюзий нет на счет того, что Завольский может сделать со мной что угодно и как угодно — и ему абсолютно все сойдет с рук. Потому что обо мне даже вспомнить некому. Во всем огромном мире у меня есть только Данте — человек, с которым мы уже год общаемся только написанными электронными чернилами «входящими», и с каждой неделей они становятся все сушу. Так что вряд ли мое исчезновение вообще хоть кто-то заметит.
— Андрей вернулся домой, и знаешь, что выяснилось? — Завольский проходит вглубь моей квартиры, разглядывая ее спартанское убранство, в особенности — отделанные кирпичом стены. — Его заботливой жены там не оказалось. Он очень расстроился.
— Если бы я знала, что сегодня он вернется, то обязательно бы его встретила.
Как будто старому борову не насрать, что его сыночка-тряпку не встретили хлебом-солью и широко раздвинутыми ногами (даже если бы по какой-то фантастической причине его это
От одной мысли об этом дергаюсь, вспоминая его мягкие жирные и потные ладони, которыми он лапал меня на свадьбе во время обязательного танца с отцом жениха. До сих пор удивляюсь, как могла сдержаться и не выблевать на его безупречный костюм еще более безупречный свадебный торт.
— Может, кофе? — все-таки решаю прикинуться шлангом и разыгрываю радушие. Вряд ли прокатит, но не лезть же на рожон. И Данте всегда учил прощупывать ситуацию до последнего. — У меня есть отличная арабика, с маленькой плантации у черта на рогах. Никаких пестицидов, всех гусениц собирали вручную.
— А обрабатывали пердежом! — грубо шутит старый боров и заливается противным квакающим смехом.
— Вижу, вы тоже их постоянный клиент, — подыгрываю и улыбаюсь.
И, убедившись, что цепные псы Завольского не собираются разорвать меня в клочья за любое несогласованное телодвижение, иду на кухню и спокойно, как ни в чем не бывало, начинаю неспешный ритуал подготовки кофемашины. Но своего незваного гостя тоже не упускаю из виду — Завольский-старший вперевалку делает еще один круг по моей квартиру, изредка останавливаясь и разглядывая редкие предметы декора, которые у меня есть. Заранее даю себе обещание выкинуть все, до чего дотянутся его жирные лапы, но этого, к счастью, не происходит. Хотя пару раз отчетливо видно, что он буквально силой останавливает себя от этого на лету возвращая назад взлетевшую было руку.
Не хочет оставлять отпечатки?
Я хмыкаю про себя, делая поправку на то, что каким бы циничным не был папаша Андрея и какими бы возможностями не обладал, он не станет расправляться со мной прямо здесь и сейчас. Даже Регину он «убрал» подальше от дома, чтобы отвести от себя подозрение. А чтобы не случилось с Региной в его берлоге, там даже тараканы подтвердили бы, что все это она сделала сама и исключительно по собственному желанию.
— Ваш кофе.
Завольский развалился на диване, и я ставлю перед ним чашку из своего единственного кофейного сервиза. Я никогда не готовилась принимать здесь гостей, а тем более тех, перед кем хотелось бы сделать гостеприимный кульбит. Папашу Андрея на своем любимом трехметровом кожаном диване не могла представить даже в фантастическом варианте развития событий. Так что у меня нет ни красивой посуды, ни, тем более, желания обеспечить ему даже самый минимальный комфорт.
Он благодарит меня сальной улыбочкой, потом нарочито неспеша смакует кофе — один глоток, второй, третий. Все подчеркнуто молча и все с той же рожей, густо помазанной самолюбованием. Ему нравится быть абсолютным хозяином положения. Он может позволить себе завалиться посреди ночи в чужой дом, вести себя барином и видеть, что жертве не останется ничего другого, кроме как послушно следовать этим правилам игры. Которые он в любой момент может изменить.
— Если бы Регинка варила такой же кофе — я бы, наверное, и траур носил подольше, — нарушает долгое молчание Завольский. Взглядом хватает мое лицо, наблюдая за реакцией.
— Нам всем будет очень ее не хватать, — говорю казенную фразу и не скрываю этого. Это просто формальности. Мы оба знаем, что мне совершенно не за что ее любить.
— Садись, девочка, — приказывает с барского плеча. Еще одна демонстрация того, что он хозяин всегда и везде, даже в чужой квартире. — В ногах правды нет.
У меня нет гостевого кресла, а тащить с кухни барный стул будет просто верхом нелепицы. Так что сажусь просто на пол, скрестив ноги по-турецки. Завольский довольно хмыкает — в его больной картине мира, холопы должны находиться на несколько ступеней ниже, около хозяйского сапога.
