— Привет, Алина, — еле выдавливаю из себя, разглядывая большой мраморный памятник в виде молящегося ангела, который очень похож на человека, который лежит глубоко под землей, прямо у него под ногами. — Прости, что пришел.
Я чувствую себя полным дегенератом с охапкой ее любимых пионовидных роз тог самого кораллового цвета. Как-то так получилось, что этот сорт и именно в таком цвете, всегда привозили только в один цветочный магазин, и покупал я их там только для Алины. Поэтому, когда делал этот заказ, менеджер предложила добавить к цветам конфеты и маленький брелок в виде медвежонка — какой-то типа их личный мерч. Хотела как лучше, но меня буквально разорвало от воспоминаний об этих проклятых мишках. Алина была на них помешана, искренне радовалась, когда притаскивал ей очередной пылесборник в виде двухметрового медведя, даже присылала мне фото, как спит с ним в обнимку в те дни, когда мы были не вместе. Носила брелок на ключах — тоже в виде мишки. На всех ее пижамах был принт в виде медвежат.
Даже на долбаной чашке.
Я взял все, что предложила менеджер. А когда курьер доставил заказ, забрал только цветы, а все остальное попросил отдать первой встречной девчонке на улице.
На могиле Алины и без моего веника полно свежих цветов, как будто все это случилось только вчера, а не два года назад. Сразу видно, что за этим местом ухаживают. Пытаюсь вспомнить, что я знаю о ее семье и на ум приходит только одно — ни хуя. Она не была сиротой — это единственный известный мне факт. Ну и что не бедствовала на тот момент, когда мы познакомились.
— Прости, что я такое ссыкло и пришел только сейчас, — говорю еле слышно, потому что голос предательски выкручивает, когда взгляд цепляется за выбитую на белом мраморе дату того дня. — Думал, ты все равно меня и на порог не пустишь.
Почему-то легче говорить с Алиной так, будто она здесь, рядом, стоит у меня за спиной и как раз подбирает железобетонные факты как бы окончательно и бесповоротно послать меня на хер.
— Я в курсе, что хреново выгляжу, — как будто продолжаю наш странный диалог. — И загар мне не идет.
Алина любила шутить, что до встречи со мной любила смуглых бородатых мачо, а потом ее как отвернуло. В памяти всплывает одна из наших немногочисленных поездок на солнечный морской берег, когда я так часто валялся на песке, что стал смуглым, как черный шоколад. Алина тогда сказала, что ей даже трахаться со мной не по себе, как будто в ее постели внезапно оказался совершенно посторонний мужик.
Здесь есть маленькая каменная скамейка, но я присаживаюсь прямо на мраморную плиту и дрожащей ладонью поглаживаю холодный камень. На улице тепло, но он как будто покрыт коркой льда.
— Мне жаль, что все так случилось, малыш, — говорю шепотом, хотя жопой чувствую, как ей по хуй на мое сожаление. Тем более, что она насквозь фальшивое, потому что я пришел сюда совсем не за тем, чтобы раскаиваться и рвать волосы на голове. Но язык никак не поворачивается озвучить настоящую причину.
— Эй, мужик, — сзади хрипит простуженный голос.
Даже не поворачивая головы, слышу «убийственное амбре» ароматов — наверняка один из постоянных обитателей этого места. Я видел нескольких, пока искал могилу Алины. Кто-то брезгливо называет их стервятниками, а я думаю, что покойникам глубоко насрать, что принесенные им угощения сожрет какое-то немытое вшивое тело. Им так же плевать и посетителей из прошлого, которые являются спустя годы, чтобы вымолить прощение.
— Вот, держи и вали отсюда, — протягиваю бомжу солидную купюру и тот моментально сваливает, оставляя после себя табачную вонь и эхо оркестра пустых бутылок в его клетчатой сумке.
Снова оставшись наедине с Алиной, никак не могу начать разговор с призраками прошлого. Это блядски смешно и нелепо, но даже когда в нашей истории все были живы и наша история еще была похожа на бабский любовный роман, между нами и тогда случались такие же приступы тишины. Тогда мне казалось, что это нормально — не могут же люди разговаривать друг с другом двадцать пять часов в сутки. Но со временем, когда все пошло по пизде, мы либо ругались, либо выясняли отношения после ругачек, либо тупо трахались на адреналине. Разговоры — обычные, простые и обо всем — перекочевали в мое времяпрепровождение с Лори.
Интересно, если бы я не был таким долбоёбом и продолжал разговаривать с Алиной, вместо того, чтобы закрывать свои интеллектуальные потребности другой женщиной — был ли у нас шанс?
На ум приходит только один ответ и он о том, что у Алины с самого начала не было никаких шансов, потому что она вляпалась в меня.
— Я люблю ее, — наконец, произношу вслух, в упор глядя на каменное лицо ангела, дремлющего на мраморе. Говорю — и очко сжимается от страха, что этими тремя словами я только что подписал смертный приговор еще одной девушке. — Но можешь быть спокойна, малыш — это девочка из другой Лиги, она не даст выесть себе мозг чайно ложкой и когда дерьмо приблизится к ней слишком близко — свалит подальше. Потому что брезглива и осторожна.
